Главная
Новости
Биография
Хронология жизни
Премии и награды
Личная жизнь и семья
Друзья
Произведения
Постановки
Интервью
Интересные факты
Цитаты
Фотографии
Фильмы и передачи
Публикации
Разное
Группа ВКонтакте
Магазин
Статьи
Гостевая

На правах рекламы:

термоаппликации из страз купить в России

Глава VI. «Похороны Великой Мамы». «Недобрый час». Куба. Нью-Йорк. Мексика (1960—1965)

— Габо, че1, мы очень внимательно читали твои материалы из Боготы. Ты настоящий профессионал. Кубинской революции нужны люди, которые если что делают, то делают это от всей души и со знанием дела! — воскликнул аргентинец Хорхе Рикардо Масетти, основатель и генеральный директор агентства Пренса Латина — Работа Плинио нас тоже устраивает. Из всех агентств, которые были открыты, ваше единственное, которое действует как надо.

Они сидели в гостиной Гарсия Маркеса. Это было в сентябре 1960 года. Масетти по пути в Бразилию на два дня остановился в Боготе.

— Что из этого следует, Масетти? — Габриель переглянулся с Плинио.

Масетти перехватил этот взгляд.

— Революции нужны толковые люди. Для одного агентства вас двоих многовато. Решайте, кто из вас поедет в Гавану, чтобы затем возглавить какое-нибудь кубинское агентство, скажем, в Монреале.

— Я и так много лет жил за границей. Пусть летит Габо, — сказал Плинио.

— Ты что скажешь, че? Я был бы очень рад!

Гарсия Маркес немного подумал.

— Хорошо! Полечу я. Пока один. Когда получу назначение, заберу семью.

— Вылетаешь через пару дней, че. Я дам указания. Тебя встретит мой заместитель Родольфо Валш.

— Я с ним знаком! Он отличный писатель. Можно сказать, я учился писать рассказы по его книге полицейских повестей «Вариации в красных тонах».

Гарсия Маркес пробыл в Гаване три месяца. Жил он в Доме Медика, на авениде Рампа, где размещалось агентство Пренса Латина, и тесно сдружился с аргентинцами Валшем и Масетти. Они повсюду были вместе — на работе, в кафе «Вакамба», в ресторанах «Си-белес» и «Маракас», где они обычно обедали. Как и всем жителям Гаваны в то время, спать Габриелю и его новым друзьям удавалось по три-четыре часа в сутки. С Масетти и Валшем его объединяло не только восторженное отношение к народной революции, которой руководили образованные лидеры, но и схожие литературные вкусы, понимание жизни, культурный уровень.

Гавана переживала революционный подъем. Люди буквально жили на улицах, скандировали революционные лозунги, пели, танцевали, но, как заметил Гарсия Маркес, мало кто работал. По опыту своей журналистской деятельности он отмечал, что в каждом коллективе всем заправляла небольшая группа людей, членов компартии Кубы. Габриель чутьем улавливал, что от них веяло сектантством, узостью взглядов, невежеством, бюрократическим отношением к делу и неприязнью к тем, кто был, по их мнению, слишком образован, кто имел собственную точку зрения и обладал смелостью высказывать ее вслух.

— Хорхе, я восхищен! Я в полном восторге. Цели и задачи Пренса Латина — колоссальны! — Гарсия Маркес осунулся еще больше, но выглядел очень довольным.

— Потому Фидель и не жалеет на нас денег, че. Меня радует, что ты быстро вошел в дело. Знаешь, Габо, затея с Монреалем отменяется. Мы планируем отправить тебя в Нью-Йорк. Но там будет больше работы, че. Впрочем, мы знаем, тебе это по плечу. Я с удовольствием оставил бы тебя здесь. С тобой работать одно удовольствие. Но нужно открывать агентство в США. Фидель торопит, а лучшей кандидатуры, чем ты, че, у нас нет.

— Ну что ж, Нью-Йорк так Нью-Йорк. Только в Канаде мне было бы проще. По-французски я говорю, а мой английский, карахо, никуда не годится.

— Вот там и доведешь его до кондиции. Надо ехать туда. Переориентируй свои планы.

— Ладно! Уже целую неделю собираюсь тебе сказать, Хорхе. В прошлый раз ты послал меня посмотреть, как устанавливают новые телетайпы в агентстве. Инженеры и техники, толковые ребята, обучили меня всему, что надо, и сами все делали добросовестно, но вокруг все время вертелись без дела какие-то люди. Не знаю, кто их послал. Оказалось, это члены компартии. Они, видишь ли, осуществляли революционный надзор. Коньо, это же обидно для специалистов!

— Я давно за ними наблюдаю. Перестраховщики. Никто из них в агентстве не останется! Все уедут в Майами. Они небось сами уже думают, как бы собрать чемоданы. — Масетти был в раздражении. — Сейчас они с революцией, но они здесь не нужны. Они уедут! Мне уже жаловались на них. Дождутся, что я их всех уволю.

— И за мной приглядывают. Может быть, потому, что я колумбиец?

— Нет! Потому что они так воспитаны своей партией. Я в Аргентине был близок со многими из них.

— А я думал, — Габриель улыбнулся, — если что и погубит революцию, так это нерациональный расход электричества.

Работая по четырнадцать, а то и по шестнадцать часов в сутки, Габриель не мог выкроить и тридцати минут на собственное творчество, но и не думать о литературе он тоже не мог. Никому из коллег в Пренса Латина он не говорил о том, что он писатель. Причина стала известна позже. Единственным исключением были те немногие часы, когда он бывал в доме Родольфо Валша и отводил душу, беседуя с ним и его женой, тоже писательницей. Валш, который прочитал «Палую листву» и еще не изданную повесть «Полковнику никто не пишет», признал в Габриеле большого писателя. Они обсуждали любимые книги, манеру и стиль писателей, которых оба почитали.

Была и еще одна радость. В Гаване жил и работал мастер кубинских теленовелл Феликс Б. Кайгнет, о котором Гарсия Маркес слышал еще в Каракасе и Боготе. Теперь он познакомился с мастером лично, и общение с ним, по сути дела тайное, приносило Гарсия Маркесу не меньше радости, чем работа на революцию.

Однажды в четыре часа утра Гарсия Маркес вошел в рабочий кабинет Валша. Там был и Масетти. Оба были настолько поглощены работой над каким-то текстом, что не заметили Габриеля. Как раз в этот момент Валш закричал: «Все! Теперь расшифровано полностью!» И они с Масетти бросились обнимать друг друга, пританцовывая от радости.

Еще утром на телетайп агентства поступил ка-кой-то странный, явно зашифрованный текст. Валш, у которого был при себе криптографический справочник, занялся текстом и провозился с ним весь день и большую часть ночи. Оказалось, это была телеграмма представителя ЦРУ в Гватемале, в которой тот подробно сообщал Вашингтону о ходе военной подготовки наемников и говорилось, что в апреле 1961 года, ко дню вторжения на Кубу, отряды солдат будут готовы для высадки в заливе Кочинос.

Масетти, доверявший Габриелю, тут же сообщил о причине их радости. У Масетти сразу же созрел план действий: он решил, что в ближайшие дни Родольфо отправится в Гватемалу и там — под видом аргентинского священника, продавца библий — проникнет в расположение лагеря наемников и соберет необходимый материал. Габриель тут же заявил, что он готов выполнить это задание и сделает это лучше Родольфо, поскольку в свое время обучался в церковной школе.

Масетти немедленно связался по телефону с Фиделем, сообщил ему, что располагает сведениями исключительной важности, забрал бумаги и уехал.

На следующий день Масетти явился грустный и рассказал Габриелю, что Фидель их очень хвалил, но плана Масетти не принял, сказав, что этим займутся специально подготовленные люди из внешней разведки революции.

— Еще раз прошу извинить меня, маэстро, что в прошлый раз приволок вам такую кипу страниц. — Габриель был смущен. — Это моя первая работа. Я думал сотворить из этого роман о своем детстве и юности, потом...

— Фолкнер, Толстой, Горький и многие другие писали об этом. И у них получалось неплохо. — Кайгнет курил огромную сигару, то и дело обмакивая незажженный краешек в чашечку с кофе.

— Потом я выкроил из этой рукописи романы «Палая листва», «Полковнику никто не пишет», «Недобрый час» и с десяток рассказов для сборника. Последние три книги еще не напечатаны. «Полковник», правда, скоро выйдет в Боготе.

— Конечно, чико2, ты поступил смело. Но, как известно, смелость города берет. Не извиняйся. Мне было интересно читать. Ты — настоящий писатель, не сомневайся! Поначалу тебе будет трудно найти общий язык с издателями, но потом твоя особенная манера пробьет себе дорогу. Ты будешь иметь успех.

Гарсия Маркес покраснел и спросил, нельзя ли выпить рюмку рома.

Маэстро налил рома. Габриель выпил, и маэстро продолжил:

— Хорошо пишешь, чико, но еще маловато мастерства, сноровки. Я открою тебе пару секретов. Текст, который ты сочиняешь, читатель должен не только читать, но и слышать, даже улавливать запахи. Чтобы держать читателя в постоянном напряжении, в повествовании обязательно должно что-то происходить, почти в каждом абзаце.

— Улавливаю, маэстро. — Габриель поглядел в пустую рюмку, и Кайгнет тут же поднялся, взял рюмку и подошел к бару.

— Муха ли пролетела и села кому-нибудь на лоб, воробей зачирикал или птица запела, часы пробили или чашка разбилась. Читателям нравится, когда все время что-нибудь происходит, им не нужны пространные описания и подробные исследования. И другой совет: инверсия в тексте не всегда оправданна. Читатель не должен наталкиваться на неудобные фразы и выражения, которые мы или не замечаем, или считаем своей находкой. Не стоит нарушать испанский синтаксис. Дополнения должны идти от меньшего к большему. Например, не следует писать «в доме Марии, вчера». Лучше сказать «вчера, в доме Марии». На первый взгляд это кажется пустяком, но на деле читатель быстро устает и уже не читает, а лишь пробегает глазами.

— Маэстро, эти простые на первый взгляд замечания мне во многом помогут. Спасибо! Скоро, то есть как только выдастся свободное время, я начну писать роман о латиноамериканском диктаторе.

«Несколько месяцев, которые Гарсия Маркес провел на Кубе, были для него временем лихорадочного эмоционального подъема; он досадовал лишь на то, что сектанты от коммунизма под предводительством Анибаля Эскаланте присваивали себе завоевания революции, в которой они играли довольно незначительную роль. Но ничего нельзя было поделать, это была настоящая узурпация, ибо в тот момент Куба, подталкиваемая готовящейся агрессией США, устремилась в материнские объятия Советского Союза», — пишет Дассо Сальдивар (28, 395).

Гарсия Маркес хорошо знал эту публику и по своей стране — всех этих салонных революционеров, коммунистов при галстуках, подручных Москвы, пропагандировавших склеротический советский марксизм без учета национальных особенностей каждой страны.

Надо сказать, что и эта публика хорошо знала Габриеля Гарсия Маркеса и рассматривала его как заумного интеллектуала, «не нашего человека, даже не попутчика». Эрудиция всегда вызывала у них неприязнь, граничившую с классовой ненавистью.

В конце декабря 1960 года Гарсия Маркес прилетел в Боготу, чтобы забрать семью и отправиться на новое место работы в качестве руководителя агентства Пренса Латина в Нью-Йорке. А в середине декабря он на три дня слетал в Мехико, чтобы повидать своего друга и благодетеля Альваро Мутиса, которого к тому времени выпустили из тюрьмы.

— Плинио, дорогой, карахо, то были незабываемые дни! Работы навалом. Для себя не написал ни строчки. И все равно каждый день я был с моими героями. Они для меня реальные люди, которые живут в моем сознании своей жизнью.

— А что там произошло с коммунистами в Пренса Латина? Это правда, что Масетти их выгнал — кого уволил, кого отправил в агентства стран соцлагеря?

— Уволить-то он их уволил, но они через Министерство труда, которое у них в руках, делают все, чтобы вернуться в агентство.

— Но они там были явно не у дел, я сам видел. Пишут они все из рук вон плохо. И вообще они балласт для революции. Ухитрились даже здесь, у меня в агентстве, завести своего шпиона. — Плинио говорил с возмущением.

— Масетти показывал мне их опусы. Один смех. Узость взглядов, грамматические ошибки. Однако главная их беда, Плинио, не низкий уровень культуры и недостаток образования, а полная неспособность самостоятельно мыслить, как подобает настоящим марксистам, сообразуясь с реальными условиями нашего континента.

— И полная неспособность, карахо, к каким бы то ни было революционным действиям в истинном понимании. — Плинио говорил как рассерженный учитель, который ставит в дневнике двойку. — Фидель это видит, но, боюсь, его это устраивает. Своего мнения у них нет, они умеют только беспрекословно подчиняться.

— Не говори так о Фиделе. Это настоящий вождь! И он не позволит разводить партократию, как в странах социализма. Я верю в Фиделя Кастро и Че Гевару как в революционных вождей, которые способны найти иной путь, чем тот, который указывает Москва для создания счастливой жизни на Кубе и в других странах нашей Америки. Они для меня, как Прометей и Атлас!

Прошло два десятилетия, и вот как оба друга, Плинио Мендоса и Гарсия Маркес, вспоминали то время:

«— Теперь перейдем к другому нашему совместному опыту — Кубе. Мы оба работали тогда в агентстве Пренса Латина. Ты ушел оттуда вместе со мной, когда компартия стала осуществлять повсеместный контроль. Ты считаешь, наше решение было правильным? Или думаешь, мы просто недостаточно разобрались в обстановке?

— Я считаю, что мы поступили правильно. Если бы мы остались в Пренса Латина, с нашими-то взглядами нас бы все равно оттуда попросили да еще непременно приклеили бы ярлык контрреволюционеров, прислужников империализма и тому подобное. Я тогда просто отошел от них и продолжал писать книги и киносценарии, но уже в Мексике. Наблюдая вблизи и с огромным вниманием процессы, происходившие на Кубе, я пришел к выводу, что после первоначального этапа революционного подъема революция затем пошла по трудному и часто противоречивому пути, но мне кажется, этот путь открывает потенциальную возможность для создания более справедливого и демократического социального порядка.

— Ты в этом уверен? Одинаковые методы дают одинаковый результат. Если Куба избирает как модель советскую систему (единая партия, демократический централизм, органы безопасности, которые осуществляют железный контроль над населением, профсоюзы, которыми манипулирует власть), то это заставляет думать, что установление "социального порядка, более справедливого и демократического", так же сомнительно, как и существование его в Советском Союзе. Ты, Габо, этого не боишься?

— Анализируя ситуацию, ты допускаешь ошибку в исходной точке: ты основываешься на том, что Куба является сателлитом Советского Союза, а я так не считаю. Достаточно поговорить с Фиделем Кастро, чтобы убедиться: он ничьим приказам не подчиняется. Кубинской революции вот уже двадцать лет, а ситуация все равно неустойчивая из-за враждебности со стороны Соединенных Штатов, которые не могут позволить себе иметь такой заразительный пример всего в девяноста милях от Флориды. И это не по вине Советского Союза, без помощи которого — каковы бы ни были его мотивы и побуждения — кубинская революция сегодня существовать бы не могла. Пока сохраняется враждебное отношение США, ситуацию на Кубе можно рассматривать только как нечто временное, и эта оборонительная позиция вынуждает кубинцев пренебрегать сохранением своих исторических и культурных традиций. Когда это изменится, мы вновь вернемся к этому разговору.

— Интервенция СССР в Чехословакию в шестьдесят восьмом году была одобрена Фиделем Кастро (конечно, с некоторыми оговорками). Какова была твоя позиция по этому вопросу?

— Я выразил публичный протест и сделаю то же самое, если подобная ситуация повторится. Единственным различием между моей позицией и позицией Фиделя Кастро — кстати, они совершенно не обязательно должны всегда совпадать — было то, что он в конце концов оправдал советскую интервенцию, а я этого не сделаю никогда. Однако анализ, который он сделал в своей речи о внутреннем положении в странах народной демократии, был намного более глубоким и критическим, чем в репортажах, написанных мной после нашей совместной поездки. Как бы то ни было, судьба стран Латинской Америки решается не в Венгрии, Польше или в Чехословакии, а здесь, в Латинской Америке.

— В шестидесятые годы, когда был арестован кубинский поэт Эберто Падилья, и особенно после его знаменитой "самокритики"3, некоторые из твоих друзей, в том числе и я, намеренно дистанцировались от кубинского режима. Ты же — нет. Ты не подписал телеграммы протеста, ты вернулся на Кубу и стал другом Фиделя. Почему ты был так благосклонен к кубинскому режиму?

— Потому что был информирован лучше других и потому что достиг политической зрелости, что позволило мне отнестись к этому событию с большим пониманием и оценить его с позиций реальной действительности.

— Многие писатели Латинской Америки, и ты в том числе, говорят о марксистско-ленинском социализме как о желаемой альтернативе. Тебе не кажется, что эта теория "из бабушкиного сундука"? Сегодня такой социализм не отвлеченная абстракция, а весьма непривлекательная реальность, ты согласен? После того, что произошло в Польше, нельзя считать, что власть в этих странах сосредоточена в руках рабочего класса. Между загнивающим капитализмом и "социализмом" в кавычках, тоже загнивающим, ты не видишь третьего пути для стран нашего континента?

— Я не верю в третий путь. Я глубоко убежден, что мы сами должны найти выход из положения. Конечно, используя по мере возможности все лучшее, что было достигнуто на других континентах по ходу их многовековой и часто трагической истории, но не копируя эти завоевания механически, как мы поступали до сего времени. В конце концов, ведь это все равно будет наш собственный социализм» (XVII, 103—105).

— Мерседес, мне всю ночь сегодня снилась Мексика. — Габриель вышел из ванной, вытирая голову полотенцем. — Не думал, что она так глубоко засядет во мне.

— Ну что ты там мог увидеть такого особенного за три дня? Небось большую часть времени выпивали с Альваро да разговаривали.

— Прежде всего я понял: если я серьезно хочу заниматься кино, это нужно делать только в Мексике. Фильм не то что книга. Если уж его сняли, он обязательно появится на экране. К тому же кино принесет мне больше денег, чем романы.

— Не знаю, Габо. А как тебе вчерашний вечер?

Накануне близкие друзья собирались в доме Маркесов на встречу Нового, 1961 года.

— Все было прекрасно, я как раз хотел тебя поблагодарить, мой прелестный «священный крокодил». Ты — настоящая Селена!

— Кто это?

— Древнегреческая богиня удачи.

— Спасибо! Я посоветовала Плинио не жениться на столичной девушке, а выбрать себе жену с Карибского побережья.

— Я всегда знал, что ты умница! Перед отъездом из Мехико я сказал Альваро, что рано или поздно, но я хотел бы вернуться в Мексику, и надолго.

В Нью-Йорке совершенствование английского языка пошло быстрее, чем можно было ожидать. Гарсия Маркес работал в офисе, который находился в Рокфеллер-центре. В Колумбийском университете он разыскал преподавателей и студентов из Колумбии, и они с удовольствием снабжали его книгами. По ночам он, как всегда, писал, вычищал текст романа «Недобрый час», которому вернул первоначальное название «Четырнадцать дней недели».

«Крохотный островок — агентство Пренса Латина, детище Фиделя Кастро, — был окружен океаном враждебности. По телефону сыпались угрозы и оскорбления. "Скажи это своей матери, козел!" — спокойно отвечал Габо, когда ему доводилось снимать телефонную трубку. Однажды прозвучала конкретная угроза в адрес самого Габо. "У тебя есть жена и ребенок, — произнес мужской голос. — Мы знаем, где они живут. Так что лучше побыстрее убирайся отсюда!" Рядом с пишущей машинкой Габо держал на столе тяжелую железную палку на случай нападения на агентство. Несмотря ни на что, он работал над своей прозой, и, как всегда, по ночам» — так пишет в своей книге Плинио Мендоса (20, 128).

13 марта 1961 года Гарсия Маркес как иностранный корреспондент присутствовал в Белом Доме, когда президент Кеннеди в своей речи объявил о создании «Союза ради прогресса». Впоследствии Варгас Льоса назвал этот Союз «пластырем спасения, который перекрывал путь свежему ветру кубинской революции». Подробную информацию о намерениях президента США Фидель Кастро получил из агентства Пренса Латина раньше, чем из посольства, и тут же объявил на Кубе боевую готовность.

Жизнь Гарсия Маркеса в Нью-Йорке стала невыносимой. Пожалуй, никогда прежде он не испытывал такого напряжения и страха. Агенты ФБР в штатском следовали за ним по пятам, но это не успокаивало.

В это время кубинские журналисты-коммунисты, уволенные Масетти, получили через Министерство труда в Гаване разрешение вернуться на работу в агентство Пренса Латина и, используя вооруженный отряд «милисианос», состоявший из «своих», заняли помещение агентства, выдворили оттуда «чужих» и на их места посадили «своих». Фидель Кастро был в курсе этой операции. Кубинская революция все более «левела», и для ее пропаганды «буржуазные интеллигенты» больше не годились.

Хорхе Масетти и Родольфо Валш тут же направили Кастро свои заявления об уходе.

— Все, Мерседес, кончились мои занятия английским. — Габриель говорил, кусая губы. — Хорхе Масетти подал в отставку!

— Это почему?

— Недотепы-коммунисты заняли агентство. И мне теперь не дадут дышать. Да и работать с ними — сплошная мука! Завтра посылаю письмо с заявлением об уходе!

— И что мы будем делать, Габо? — тревожно спросила жена и поглядела на маленького Родриго.

— Завтра и решим.

Этот разговор происходил 17 апреля 1961 года, а на следующее утро стало известно о высадке наемников США на Плайя-Хирон, к которой кубинская революция была готова. Гарсия Маркес не стал отправлять по телетайпу свое заявление. Все подумали бы, что он бежит, как крыса с тонущего корабля.

Рано утром в офисе уже прошел по телетайпу текст обращения Фиделя к прогрессивным организациям с просьбой выступить против интервенции США на Кубу. Гарсия Маркес размножил текст и направил его парламентариям, руководителям профсоюзов и левых организаций, ректорам университетов и в редакции газет.

— Габо, звонит Мендоса из Боготы, — в середине дня сообщил один из сотрудников агентства.

— Алло, Плинио, я тебя слушаю.

— Габо, телефонистки не дают Гавану.

— У меня пока тихо. Особых новостей нет. Идут тяжелые бои.

— Мне надо бы отправить пару срочных телеграмм. Я тебе продиктую, а ты перешли их в Гавану.

— Плинио, погоди. Внизу, на Пятой авеню, есть телекс. Я сейчас спущусь туда и соединю тебя с ним.

— У нас тут демонстрации. Многие на стороне Фиделя!

Между тем Фидель Кастро, ни словом не упомянув про заявление об уходе, предложил Масетти вести по телевидению допросы наемников, попавших в плен на Плайя-Хирон.

Гарсия Маркес выжидал, как дальше сложится судьба Масетти. Кроме того, он ждал Плинио, который должен был прилететь в Нью-Йорк. Мендоса, после победы кубинской революции в заливе Кочинос, прилетел в Гавану и был свидетелем того, что происходило в агентстве Пренса Латина. Он дождался, когда на место Масетти был назначен испанский коммунист Фернандо Ревуэльтас, и подал заявление об уходе.

— Вот такие, значит, наши дела, Габо. — Плинио держал на коленях своего крестника.

— Коньо, я себе все примерно так и представлял и уже написал заявление об уходе. Ждал твоего приезда. — Габриель достал из папки заявление и протянул его другу. На настенном календаре с фотографией Мерилин Монро квадратная метка стояла против даты 25 мая 1961 года. — Что скажешь?

— Бальзам на мою душу, Габо, дорогой. Карахо, у нас с тобой не только одинаковая реакция на происходящее, но и причины ухода из агентства и те совпадают, — радостно сказал Плинио. — Разница только в том, что тебе не придется выслушивать сектантские нравоучения.

— А что, было?

— Ревуэльтас и политический комиссар агентства — теперь есть такая должность — отчитывали меня, как отщепенца. Я же написал в заявлении, что не могу согласиться с отстранением от должности Масетти, но что с готовностью буду продолжать служить интересам кубинской революции как журналист. «Я не согласен с мотивировкой вашего заявления об уходе, — изрек шестидесятилетний Ревуэльтас. — Революция осуществляет перестановку кадров в своих интересах, и вы, как истинный революционер, должны были принять это решение не обсуждая». Комиссар тут же добавил: «Твое заявление — это буржуазное высокомерие!» Вот с чем я и прилетел к тебе.

— Но как быть с семьей, Плинио? У меня в кармане двести долларов. На них я могу добраться только до Нового Орлеана, и то на автобусе. Я решил ехать в Мексику!

— А ты попробуй получить с них выходное пособие. Это элементарное правило во всех странах мира, — сказал Плинио и тут же спохватился: — А впрочем, что я говорю? Перед вылетом из Гаваны агенты госбезопасности Кубы отбирали у всех пассажиров ювелирные украшения, вплоть до обручальных колец.

— Видишь, иногда есть преимущество в том, что человек не женат, — с грустью произнесла Мерседес.

Гарсия Маркес попытался было получить у нового руководства Пренса Латина авиабилеты до Мехико и выходное пособие, положенное при увольнении. Однако над ним только посмеялись: может, он хочет, чтобы ему оплатили билеты в Колумбию, так пусть в тамошнем агентстве и ходатайствует о выходном пособии.

Через десять лет, когда Гарсия Маркес стал знаменитым писателем и, что еще важнее, близким другом Фиделя Кастро, те же самые люди начали всячески заискивать перед ним.

В середине июня семья Гарсия Маркеса решительно тронулась в долгий и утомительный путь до Нового Орлеана, куда Плинио, по возвращении в Боготу, обещал выслать на адрес почтамта некоторую сумму денег.

В Атланте и Алабаме они на себе испытали, что такое расовая дискриминация: им не позволили напиться воды из общественного водопровода для белых и отправили к водопроводу для черных. В Монтгомери они провели ночь на улице, поскольку никто не пожелал сдать им комнату для ночлега, — их принимали за мексиканцев.

Получив от Плинио сто пятьдесят долларов, они пошли во французский ресторан и там, впервые за двенадцать дней пути, пообедали.

Через два дня, 2 июля 1961 года, в тот самый день, когда покончил с собой Эрнест Хемингуэй, Альваро Мутис встретил Гарсия Маркеса с женой и сыном на железнодорожном вокзале города Мехико.

— Ну, что будем делать, дорогой Альваро? У меня в кармане только двадцать долларов! — Гарсия Маркес сообщил об этом другу тут же, на перроне.

— Пока что мы едем ко мне. А там подумаем! Я пятнадцать месяцев просидел в адовой мексиканской тюрьме «Лекумберри». Как видишь, жив и не жалуюсь.

— Вы об этом когда-нибудь напишете? — спросила Мерседес.

— Уже пишу «Дневник Лекумберри», но, когда его можно будет напечатать, не знаю. А у вас есть крыша над головой и вкусная еда, обещаю. Это не так уж мало!

— В Нью-Йорке я бы совсем скис, если бы ты не поддержал меня по телефону.

— Я тогда тебе сказал и повторяю сейчас: вместе мы одолеем все трудности. Я очень соскучился по тебе, Габо. А теперь вас трое. Мерседес, ты очень любишь этого обормота?

— Наравне с сыном, а если честно, то чуточку больше, — ответила Мерседес и покраснела. Мутис поцеловал ее в щеку.

— Я вспоминаю январь пятьдесят четвертого, Барранкилью. Не знаю, что было бы тогда со мной, если б не ты, Альваро.

— Вот и сейчас не сомневайся! Меня огорчает одно: ты плохо играешь на бильярде. Поехали!

«В который уже раз Альваро Мутис играл по отношению к Гарсия Маркесу роль друга, ниспосланного Провидением, поскольку без его помощи и поддержки его испанских и мексиканских друзей писатель вряд ли долго продержался бы в этом ацтекском городе, который он посетил тогда во второй раз», — заверяет Сальдивар (28, 403).

Плинио Мендоса в своей книге «Те времена с Габо» утверждает: «Я всегда знал, что Гарсия Маркес умеет справляться с трудностями, возникающими в его жизни. Во всяком случае лучше, чем со славой. Лишения, удары судьбы всегда шли ему на пользу. В конечном счете его писательское призвание родилось и окрепло благодаря постоянной борьбе с жизненными трудностями, борьбе напряженной, азартной и упорной».

Гарсия Маркес очень быстро понял, что поступил правильно. Его сразу же увлекла богатейшая история Мексики, колониальная архитектура, высокий уровень культурной жизни и лидирующее положение во многих областях среди стран Латинской Америки. (Какова жизнь в Аргентине, он тогда еще не знал.) Мутис был знаком со многими представителями культурной элиты и быстро ввел Гарсия Маркеса в этот круг.

Прежде всего Мутис свозил Гарсия Маркеса в порт Веракрус и в столицу одноименного штата, город Эксалапу. Издательство тамошнего университета, по рекомендации известной журналистки и писательницы Елены Понятовской, происходившей из старинного польского рода, готово было выпустить в свет сборник рассказов «Похороны Великой Мамы».

Рукопись книги Альваро Мутис получил от писателя еще в начале 1960 года. Рассказы ему понравились. Понравились они и Понятовской, которая решила сама вручить рукопись директору издательства. Однако летом того же года Понятовская ее потеряла.

Теперь же, в июле 1961 года, в Эксалапе, издательство университета приняло книгу к изданию.

Гарсия Маркес поселился в небольшой квартирке без мебели на улице Ренан, дом № 21, в районе Ансурес. Двуспальный матрас на полу, в другой комнатке — кроватка Родриго, в гостиной — стол, выполнявший функции обеденного и письменного, и два стула — вот все, что составляло имущество семьи писателя в Мексике.

«Несмотря на предприимчивость Альваро Мутиса и других друзей, проживавших в Мехико: скульптора Родриго Аренаса Бетанкура, хозяина книжного магазина, кинодеятеля Луиса Висенса и писателя Хуана Гарсия Понсе, и на то, что мексиканская интеллектуальная элита знала Гарсия Маркеса по книгам, опубликованным в Колумбии, он в течение двух месяцев не мог найти работу. К тому же им с Мерседес приходилось подолгу выстаивать в длинных очередях во дворе Министерства внутренних дел, чтобы получить в Мексике вид на жительство», — читаем мы у Сальдивара (28, 406).

Помимо денежной помощи, которую Мутис оказывал Гарсия Маркесу, писатель кое-что получал, подрабатывая от случая к случаю на радио Национального университета — читал собственные комментарии и печатал небольшие заметки в журнале того же университета.

В литературных кругах Мексики Гарсия Маркес обратил на себя особое внимание глубокой и содержательной статьей «Человек умер естественной смертью», опубликованной писателем Фернандо Бенитесом в литературном приложении к газете «Новедадес», которым он руководил. Посвящая статью своему учителю, Гарсия Маркес писал: «Время покажет, что Хемингуэй, которого кое-кто считает писателем незначительным, заткнет за пояс многих великих, потому что он знает внутренние побуждения, которыми живут люди, и потому что он мастерски владеет секретами своей профессии. ...Значительность Хемингуэя — в его скрытой мудрости, благодаря которой он создает объективную картину мира, отраженную в произведениях, простых и лаконичных по своей конструкции, но исполненных порой подлинного драматизма».

— Послушай, Габо, один преуспевающий мебельный фабрикант купил два журнала. Такая у него прихоть. Ты только не сердись, они не очень по твоему профилю, но...

— Но ведь надо что-то есть! Ты это хочешь сказать?

Они сидели в кафе «Опера», потягивая коктейль «Куба либре» из рома и кока-колы, с добавлением лимонного сока и льда.

— Мне всегда нравилось, что ты умный и быстро соображаешь. Владелец журналов сейчас придет. Он ищет главного редактора. Я уже с ним говорил о тебе. Он сначала засомневался в твоих способностях... Но я дал ему почитать твои рассказы. И ему так понравился «Рассказ не утонувшего в открытом море», что теперь он волнуется, согласишься ли ты. Я сказал ему, что Гарсия Маркес как журналист еще более крупная фигура, чем писатель, — объективный, широких взглядов, очень эрудированный. Не будь дураком.

— Коньо, да что это за журналы?

— «Семья» — журнал для женщин, а другой называется «Это интересно всем».

— Тоже не мужской.

— Но ты же мой должник. Когда, карахо, начнешь долги возвращать? Давай действуй! — Мутис привел «железный» аргумент.

— Черт с тобой, согласен! Где он? Я поставлю ему два условия: в списках редколлегий моей фамилии не будет, и я не подпишу ни одной статьи в этих журналах. Но писать, конечно, буду.

Радости Мерседес не было коника, и Габриель немного успокоился, когда познакомился с сотрудниками редакций обоих журналов. Он целиком отдавал себя делу и работал напрямую с редакторами, репортерами, художниками, корректорами и фотокорреспондентами. Через полгода оба журнала увеличили свои тиражи вдвое. Гарсия Маркес, который иногда писал передовицы и небольшие статьи о писателях и поэтах, проработал в этих журналах два года. Владелец и сотрудники редакции души не чаяли в главном редакторе.

В сентябре 1961 года в жизни писателя произошло важное событие. Повесть «Полковнику никто не пишет» наконец вышла в свет в Боготе. Друзья помогли сделать хорошую рекламу как в Колумбии, так и в других странах континента, однако за два года из двух тысяч экземпляров было куплено всего восемьсот.

В беседе с Плинио Мендосой («El olor de la guayaba») писатель говорил, что лучшим своим произведением до того, как он написал роман «История одного убийства, о котором знали заранее», он считал повесть «Полковнику никто не пишет», потому что «я переписывал ее девять раз и она стала казаться мне неуязвимой».

Мексиканский критик Эммануэль Карбальо об этой повести писал так: «На первый взгляд повесть "Полковнику никто не пишет" — это история о том, как сохранить чувство собственного достоинства и не поддаться унижению. Однако если смотреть глубже, мы увидим, что речь идет о масштабном обобщении, поскольку подобное могло произойти в любом другом месте и в какую угодно эпоху: герой повести пытается обмануть время. В плане видимом полковник борется с собственной старостью и болезнями, в подтексте — это борьба с унижением. На эту борьбу уходят последние силы, но именно благодаря ей память возвращает героя в прошлое и благодаря ей он, не теряя достоинства, проживает каждый нынешний день. Ожидание письма, которое никогда не придет, потому что его никто не напишет, позволяет противостоять смерти, потому что жизнь приобретает смысл. Эта короткая новелла полна глубокого гуманизма и, как всякое настоящее произведение искусства, содержит в себе и национальное, и универсальное начало и побуждает читателя вновь обратиться к вечной дилемме: что такое жизнь человека — надежда или отчаяние?» (5, 162).

В конце сентября, воодушевленный выходом книги, Гарсия Маркес отправил рукопись романа «Недобрый час» в Боготу на литературный конкурс, организованный нефтяной компанией «Эссо».

Чуть раньше, 17 августа, он писал в Медельин издателю Альберто Агирре, сообщавшему, что и в этом городе повесть «Полковнику никто не пишет» скоро выйдет в свет: «Роман ("Недобрый час") теперь уже совсем готов, хотя у него все еще нет названия. Я тебе его не отдам. Я стал честолюбивым и хочу, чтобы он был издан сразу на нескольких иностранных языках. Это и есть ответ на твой вопрос, почему я в Мексике» (28, 535).

— Старик, я тебя поздравляю! Хозяин журналов очень тобой доволен. Обещал с января повысить тебе зарплату, — сообщил Альваро, едва переступив порог квартиры Габриеля.

Они сели на диван — к тому времени мебель в квартире уже была, — и Габриель, усмехаясь, сказал:

— Давно пора! Журналы делаю я, а главным редактором значится мебельный фабрикант.

— Скажи ему спасибо, Габо, — сказала Мерседес, ставя перед мужчинами стаканы на стеклянный столик. — Он дал нам возможность обставить квартиру за полцены.

— Ладно! Мы и тебе скажем спасибо, если ты нам нальешь чего-нибудь в стаканы. Альваро, давно котел тебя спросить, кого из мексиканцев ты порекомендуешь почитать?

— Пока ничего не читай. Я тебе сам привезу книги. Будешь доволен!

В следующий раз Мутис привез целую стопку книг и, отобрав две самые тонкие, сказал:

— Прочитай вот это — будешь знать, как надо писать.

Обе книги были написаны мексиканским писателем Хуаном Рульфо. Назывались они «Педро Парамо» и «Долина в огне». В ту ночь Габриель лег спать только после того, как дважды прочел роман «Педро Парамо».

Произведения Хуана Рульфо привели Гарсия Маркеса в восторг. Он заучивал куски из романа «Педро Парамо» наизусть и декламировал их всякому, кто хотел слушать. Впоследствии писатель признавался, что долгое время не мог читать никого другого, — такое огромное впечатление произвела на него проза Рульфо.

«Чтение заворожило меня, как когда-то в детстве, в Аракатаке, меня завораживали сказки "Тысячи и одной ночи", в двадцать лет в Боготе потрясло "Превращение" Кафки, а в двадцать два в Картахене — произведения Софокла». Рульфо стал одним из его главных учителей наряду с Шехерезадой, Софоклом, Мелвиллом, Кафкой, Фолкнером, Вирджинией Вулф и Карпентьером (28, 410).

— Ты приехал в Мексику, чтобы заниматься кино! — Плинио Мендоса вел мысленный диалог со своим другом. — А разве у тебя была уверенность в успехе? Никакой! Кроме нескольких близких друзей, никто не знал, кто ты такой. Каждый день в Мексику приезжают поэты, писатели, художники и актеры из других стран Латинской Америки, но так и остаются безвестными. Для них Мексика необъятная страна, закрытая, как любая из ее пирамид. Мексика и тебе бросила вызов, для тебя это была очередная битва в твоей жизни, битва против одиночества. Хватит ли у тебя сил? Уверен, что хватит, Габо! Ты был совсем юным, страдал от одиночества, холода и унижения бедностью, рядом с тобой не было ни одного близкого человека, и ты нашел для себя выход в чтении — ты запоем читал Дюма, братьев Гримм, Жюля Верна и Сальгари. Студентом юридического факультета, до предела истощенный богемной жизнью, ты шатался по барам, и однокашники считали тебя «пропащим малым», а ты нашел в себе силы бросить все, чтобы сочинять романы. С трудом зарабатывая себе на хлеб журналистикой, ночуя в домах терпимости, продолжая вести бурную ночную жизнь, ты сочинил свою первую книгу. В Париже, без работы и без денег, в постоянном ожидании конверта с чеком, ты написал свою вторую книгу. Сложные жизненные ситуации, унижающие твое достоинство, всегда толкали тебя к пишущей машинке — только так ты вновь обретал веру в себя и чувство собственного достоинства. Именно преодоление трудностей породило в тебе гуманное начало, великодушие настоящего мужчины, чувство солидарности с другими людьми. Ты на собственном опыте знаешь, что такое правда жизни, и потому у тебя есть верные друзья, и потому ты пишешь хорошие книги.

В комнату вошла жена Плинио. Он стоял у окна, но, занятый своими мыслями, не обернулся. Она не стала ему мешать и тихо притворила за собой дверь.

— Первое, что я сделал, когда женился, — купил в кредит билеты на самолет и прилетел к тебе, Габо, чтобы познакомить с женой, но ты повел себя как «сухарь». На ней было пальто с чужого плеча, а ты принял ее за буржуазную девицу, за красивую бездельницу. Из тех, что в Барранкилье проводили вечера и ночи напролет в Кантри-клубе в ожидании жениха, еще более богатого, чем они сами. Ты не принял ее. А моя любимая Марвель... Она не сказала мне ни слова, но я почувствовал, Габо, что и она тоже в тебе ошиблась. Она приняла тебя за яркого представителя племени, хорошо известного ей по Барранкилье, — закоренелого «мачиста»4, беспробудного выпивоху, сквернослова, приятеля шлюх, который держит свою вечно беременную жену за домработницу, а сам не вылезает из баров вроде «Пещеры». Габо, ты пишешь мне подробные, длинные письма, но ты отдаляешься от меня. Или я ошибаюсь?

Зазвонивший телефон прервал размышления Плинио.

В тот период главным стремлением Гарсия Маркеса было стать сценаристом, и не простым, а знаменитым; одновременно он усиленно искал какое-нибудь крупное латиноамериканское издательство, которое увидело бы смысл в публикации его сочинений. Тогда же писатель решил, что признание массового читателя скорее может прийти к нему через детскую литературу. Он написал серию коротких рассказов для детей, объединил их в книгу под названием «Море исчезающих времен» и отправил рукопись Плинио Мендосе. Однако Плинио рассказы не понравились: он не слишком любил фантастику и, кроме того, считал, что кафкианская манера — это не совсем то, что нужно детской аудитории. Гарсия Маркес согласился с его мнением и больше никогда не писал для детей.

Годы спустя Варгас Льоса назовет рассказ «Море исчезающих времен», написанный под явным влиянием Хуана Рульфо, зародышем «Ста лет одиночества». Однако Дассо Сальдивар полагает, что связующим звеном между романами «Недобрый час» и «Сто лет одиночества» является цикл рассказов «Похороны Великой Мамы» и что роман «Палая листва», а также рассказы «День после субботы», «Сиеста во вторник» и другие «еще не достигли того психологического и философского уровня, который присущ стилю писателя в его произведениях на тему Макондо» (28, 411).

В январе 1962 года стало известно, что Академия языкознания Колумбии, которая проводила конкурс, организованный компанией «Эссо», присудила первую премию произведению без названия. Это был роман Гарсия Маркеса «Четырнадцать дней недели», но он отказался от этого названия и, когда устроители конкурса сделали автору запрос, ответил, что хочет назвать роман «Это дерьмовое село». Это привело в замешательство как руководителей «Эссо», так и Академию языкознания. В конце концов писатель назвал роман «Недобрый час» — так один из героев рассказа «У нас в городке воров нет» называет описываемое там время.

Премию в три тысячи долларов и диплом, по поручению писателя, получал его друг Герман Варгас, который тут же отправил автору деньги, а диплом вставил в рамку и повесил на стене бара «Пещера», гнезде mamadores de gallo в Барранкилье.

— Так как ты решил распорядиться премией? — спросила Мерседес мужа. Она ждала второго ребенка. — Сразу такие деньги!

— Заживем вовсю! Впервые за мою долгую писательскую жизнь я не буду ни в чем нуждаться.

— Такие деньги — и все уйдут на жизнь? — испуганно спросила Мерседес.

— Да нет, девочка, что ты! Во-первых, ты теперь можешь рожать в лучшей больнице. Во-вторых, я куплю себе машину. Это сэкономит уйму времени. В-третьих, куплю Мутису по полдюжине рубашек и пижам. У него сейчас плохо идут дела. В-четвертых, мы подумаем о том, чтобы снять дом, где ты будешь чувствовать себя хозяйкой, а дети смогут играть в саду.

16 апреля 1962 года у четы Маркесов родился второй сын, Гонсало. Первому, Родриго, было два года и восемь месяцев. Рубашки и пижамы для Мутиса Гарсия Маркес купил, приобрел и подержанный «опель», но на покупку дома денег не хватило. Впрочем, семья перебралась в более просторную квартиру на улице Истаксиуатель, дом 88, в районе Флорида.

В апреле случилось еще одно важное событие — в издательстве веракрусского университета тиражом в две тысячи экземпляров вышел в свет сборник рассказов «Похороны Великой Мамы».

Радость, однако, была недолгой. Книгу не покупали — ни в Эксалапе, ни в Веракрусе, ни в Мехико. А из Медельина еще не пришла посылка с экземплярами повести «Полковнику никто не пишет». 20 марта Гарсия Маркес пишет Агирре письмо, в котором сообщает: «Здесь, разумеется, большой продажи не будет, зато критика будет сногсшибательной. Мои друзья, которым все время нужны свежие темы для газет и журналов, с нетерпением ожидают экземпляры "Полковника", чтобы начать строчить. Я пока их сдерживаю, чтобы скоординировать критику и продажу книги, а это можно сделать только при наличии здесь необходимого количества экземпляров».

Положительные отзывы были напечатаны во многих журналах и газетах Мексики, Колумбии, Уругвая и Аргентины, тем не менее книги не раскупались. Агирре — спустя два года после выхода в свет повести «Полковнику никто не пишет» — продавал книгу на вес, как макулатуру.

И все равно выход книги в свет радовал Гарсия Маркеса, тем более что «делать кино» ему пока не удавалось, несмотря на то что его друзьями были люди, близкие к киноискусству. Он не сидел сложа руки, бывал на съемках фильмов своих друзей, заводил знакомства на студиях, вовсю общался с людьми кино, но ситуация не менялась.

— Луис, ведь скорее, чем Альваро, можешь помочь мне ты. И ты хорошо знаешь, на что я способен. — Габриель старался быть как можно более убедительным. Он почти умолял.

Они были в офисе антрепренера Луиса Висенса, колумбийца, который за три года жизни в Мексике сумел «оседлать» кино, открыл бюро по найму актеров и основал журнал «Новое кино». Ему удалось войти в группу молодых мексиканских кинематографистов и внести свою лепту в развитие нового кино фильмами «На пустом балконе», «Секретная формула» и «В нашем городке воров нет», последний — по мотивам рассказа Гарсия Маркеса.

— Я пробовал, Габо. Неужели ты думаешь, я не пытался? Но продюсеры боятся твоего колумбийского языка.

— Вообще, если бы ты был американцем из Голливуда — нет проблем! — Альваро добавил себе в стакан рома.

— Но если бы мне хоть один фильм дали поставить, карахо! Все увидели бы, на что я способен.

— Вот как раз это и не получается. В Мексике навалом своих сценаристов и режиссеров.

— Все равно я буду пытаться! Кино лучше, чем проза.

— Как сказать. Фильм с экрана сошел, и о тебе забыли. А книга в библиотеке остается навечно! — Мутис выпил за здоровье друзей.

— Зато платят больше! Скажешь, нет? Карлос Фуэнтес обещал мне помочь, он скоро возвращается из Франции. Он мне посоветовал самому написать сценарий.

— Это мысль! Тогда я, может быть, смогу тебе помочь, — сказал Висенс.

В декабре 1962 года, благодаря усилиям литагента Кармен Балсельс, в Испании вышло в свет первое издание романа «Недобрый час». Редакторы мадридского издательства «Тальерес де Графика Луис Перес» настолько «причесали» роман — убрали все местные выражения, вульгаризмы и эсхатологические сентенции, — что Гарсия Маркес открытым письмом, опубликованным в январе в боготинской газете «Эспектадор», выразил протест издательству и запретил продавать книгу. В отношении продажи его, конечно, не послушались, хотя книгу и так мало кто покупал.

В апреле 1966 года роман «Недобрый час» вышел в Мехико в издательстве «Эра». В «Примечании к первому изданию» Гарсия Маркес писал: «Когда в 1962 году роман "Недобрый час" вышел в свет впервые, корректор позволил себе смелость изменить некоторые термины и "причесать" стиль во имя сохранения чистоты языка. На этот раз автор оставляет за собой право восстановить все идиомы и вульгаризмы; такова его воля. Таким образом, это и есть первое издание романа "Недобрый час"».

Бесспорно, роман «Недобрый час», наравне с повестью «Полковнику никто не пишет», следует считать одним из наиболее совершенных произведений Гарсия Маркеса.

— Привет, Габо. Карахо, парень, ты все-таки решил уйти из журналов! Владелец рвет и мечет. Он готов прибавить тебе зарплату. — Мутис говорил по телефону.

— Я сыт по горло его дешевкой. Меня от нее тошнит.

— А на что ты будешь жить? Кто-то заказал сценарий?

— Пока нет! Мне надо больше бывать на студиях, общаться с киношниками, стать среди них своим. А работать буду в рекламном агентстве «Вальтер Томпсон», помнишь, ты сам меня знакомил. Деньги такие же, а то и больше, но на работу ходить не надо. Ночами буду выдумывать для них всякую белиберду, а днем буду пробивать стену кинобизнеса.

— Ты уже был в конторе «Томпсона»?

— Согласовал контракт. Сегодня подписываю. А бабские журналы — ну их к черту!

Гарсия Маркес действительно ночами работал на рекламную контору, однако скоро выяснилось, что ее хозяин, мексиканец Алаторре, попросту мелкий жулик и прохвост. Он месяцами задерживал сотрудникам зарплату, получая по их деньгам высокие проценты на фондовой бирже. Когда он задолжал зарплату за три месяца, Гарсия Маркес стал разыскивать его по всему городу. Наконец ему повезло и он нашел Алаторре, который сказал, что готов уплатить долг, и предложил своему сотруднику пойти вместе с ним в сауну, где и вручил ему чек. Только оставшись один, Гарсия Маркес уже в машине обнаружил, что от влажного воздуха буквы и цифры совершенно расплылись и что ни один банк такой чек к оплате не примет.

И вот наконец удача! В сентябре 1963 года мексиканский продюсер Мануэль Барбачано Понсе предложил Гарсия Маркесу, который не раз говорил о своем восхищении творчеством Хуана Рульфо, написать сценарий по рассказу Рульфо «Золотой петух».

Дверь в «царство седьмой музы» приоткрылась. Писатель получил заказ, о котором мечтал еще во время пребывания в Риме.

В эти же дни в издательстве «Эра», которым владели испанские друзья Гарсия Маркеса, вышло в свет второе издание повести «Полковнику никто не пишет». Хотя тираж был всего тысяча экземпляров, мексиканский читатель получил возможность познакомиться с творчеством колумбийского писателя.

— Альваро, поздравь меня, карахо! Барбачано заключает со мной контракт! И не какая-нибудь там любовная историйка. «Золотой петух» Рульфо, — восторженно говорил Габриель.

— Тебе, куате, действительно очень повезло. — Альваро обнял друга, похлопал его по спине. — Твое призвание — говорить о человеческих судьбах, о страдании и боли. Кроме всего прочего, Барбачано — добрый и порядочный человек.

— Тебя послушать — можно подумать, остальные мои друзья — сплошь злые и непорядочные!

— Да не в этом дело! Но чтоб ты знал: все пятнадцать месяцев, которые я просидел в «Лекумберри», Барбачано выплачивал мне зарплату.

— Такого не бывает! О таких людях, карахо, надо писать, а то все какое-то дерьмо попадается. Кроме тебя и всех моих друзей, разумеется.

— Именно с помощью Барбачано Луис Бунюэль создал одну из лучших своих картин. Мануэль — один из основателей нового кино Мексики, которое не зависит ни от правительства, ни от Голливуда. Он не раз мне говорил, что нет хороших, достойных сценариев и что надо обратиться к литературе.

— С Хуаном Рульфо он не ошибся.

— А теперь, старик, я тебе открою секрет. — Альваро улыбнулся. — Барбачано поначалу сомневался в тебе. Но он убежден, что в Мексике нет другого хорошего писателя, который бы так понимал и любил Рульфо, как он сам. Он вспомнил, что ты не раз выступал с речами по этому поводу, и теперь дает тебе шанс.

Первый свой сценарий, по уже готовому тексту, Гарсия Маркес сочинял три месяца. Барбачано сценарий понравился, однако он справедливо отметил, что диалоги получились слишком колумбийские.

В это время в Мехико вернулся Карлос Фуэнтес, и Барбачано поручил ему переписать диалоги. С первой личной встречи — до этого они были знакомы только по переписке — между Гарсия Маркесом и Карлосом Фуэнтесом возникла дружба, которая окрепла за время совместной работы над сценарием «Золотого петуха» и принесла большую пользу обоим, прежде всего Гарсия Маркесу.

Узнав Гарсия Маркеса поближе, Карлос Фуэнтес отчитал его за унылый вид, за его робость, за комплекс «лишнего человека». Однако именно Фуэнтес в январе следующего года опубликовал в культурном обозрении еженедельника «Сьемпре!» хвалебную рецензию на повесть «Полковнику никто не пишет».

Снимать кинофильм было поручено известному режиссеру Рикардо Гавальдону. «Золотой петух» вышел на экран в декабре 1964 года и... не имел успеха. «Гавальдон был коммерческим режиссером старой школы, со множеством дурных привычек, лишенным всякого воображения. Как вспоминает Гарсия Маркес, он устроил авторам сценария невыносимую жизнь, заставляя их ходить по кругу и с упорством Пенелопы переделывать сценарий по семь раз на неделе (как потом в романе "Сто лет одиночества" полковник Аурелиано Буэндия по многу раз выплавлял золотых рыбок). Дело дошло до того, что в один прекрасный день авторы заявили Барбачано Понсе, что прекращают работу с Гавальдоном, оставляют ему сценарий и пусть он делает с ним все, что ему заблагорассудится» (28, 424).

В середине 1964 года Гарсия Маркес снова работал вместе с Карлосом Фуэнтесом над сценарием по повести Хуана Рульфо «Педро Парамо». И снова фильм, снятый на этот раз испанским режиссером Карлосом Белой, не получился. Уже в день премьеры было ясно, что публика на этот фильм не пойдет.

Поначалу Барбачано заказал сценарий Карлосу Фуэнтесу. Затем сценарий «пошел по рукам», и каждый из девяти авторов менял в нем все, что хотел. После чего сценарий оказался на столе Гарсия Маркеса. Он пришел в настоящее негодование, ибо от романа «Педро Парамо» в тексте уже ничего не оставалось. Вдвоем с Фуэнтесом они сделали все, что могли, однако фильм все равно не получился.

— Мануэль, я написал сценарий строго по роману Рульфо. Тебе он показался не коммерческим. Давай говорить прямо! Ты считаешь, что зрителю не интересно смотреть на провинциальную жизнь как она есть. — Фуэнтес говорил на повышенных тонах. В тот день они с Гарсия Маркесом сдавали последний вариант сценария «Педро Парамо». — И мою работу стали уродовать все кому не лень.

— Я плачу, я и заказываю музыку, Карлос. — Барбачано поднялся с кресла и вышел из-за стола.

— На моем сценарии стали плясать Хоми Гарсия Аскот, Альваро Мутис, еще кто-то и даже журналисты Фернандо Бенитес, Хосе де ла Колина, Гастон Гарсия Канту. Слава Богу, нашелся человек, который вернул сценарий к тексту Рульфо и ко мне. — Фуэнтес положил руку на плечо Гарсия Маркеса.

— Теперь эта штука в порядке! — заявил Габриель. — Все будет зависеть от режиссера.

— Дорогие мои, все дело в том, что публика, которая смотрит фильмы, не читает книг. А та, которая читает, не смотрит фильмы, особенно телесериалы.

— С другой стороны, зритель за последние десятилетия несколько повысил свой уровень культуры и стал требовательнее к режиссерам, — заключил Гарсия Маркес.

— Да брось ты! Публика все так же жаждет «хлеба и зрелищ»! — заявил Фуэнтес. — И с каждым десятилетием в кино все больше людей от коммерции, а не от культуры.

— Ну вот что, друзья, я люблю вас обоих и на этот раз не глядя вручаю сценарий Карлосу Веле, каким вы мне его принесли, — примирительно сказал Барбачано. — Не хотите ли по рюмочке текилы? Я дешевую не пью.

Сомнений нет, что год тщательной работы над сценариями по произведениям Хуана Рульфо пошел на пользу Гарсия Маркесу; глубокое проникновение в тайны мастерства этого большого художника сыграло свою роль в появлении на свет романа-эпопеи «Сто лет одиночества».

В сентябре 1963 года (этот месяц был весьма плодотворным) Гарсия Маркес убедил своего друга, импресарио и режиссера Альберто Исаака, снять по его рассказу «У нас в городке воров нет» экспериментальный фильм. Сценарий написал сам Гарсия. Маркес, адаптировали его Альберто Исаак и Эмилио Гарсия Рьера, тоже друг Гарсия Маркеса. И снимались в картине тоже сплошь друзья писателя: в роли дона Убальдо — Луис Висенс, в роли священника — Луис Бунюэль, в роли игрока в домино — Хуан Рульфо, в роли игрока в бильярд — Хосе Луис Куэвас (ныне известный художник), в роли другого игрока в домино — Карлос Монсиваес (ныне известный писатель), в роли билетера кинотеатра — сам Габриель Гарсия Маркес, в роли специалиста по бильярду — Эмилио Гарсия Рьера, в других ролях — молодой Артуро Рипштейн (сегодня ведущий режиссер страны) и Элеонора Каррингтон, впоследствии известная художница.

Фильм, премьера которого состоялась 9 сентября 1964 года, имел успех. На Первом конкурсе экспериментальных фильмов картина получила две премии: за работу кинооператора и адаптацию.

Летом 1964 года Гарсия Маркесу, снова при содействии Альваро Мутиса, удалось продать права на фильм по повести «Полковнику никто не пишет». Однако съемки фильма не состоялись — не нашлось «кассового» актера на главную роль.

Тогда, в конце того же года, Гарсия Маркес решил написать собственный сценарий, который назвал «Время умирать». Компания «Аламеда Фильме» купила сценарий и пригласила молодого режиссера Артуро Рипштейна снять фильм под названием «Чарро». То, что сделал со сценарием Рипштейн, окончательно рассеяло иллюзии Гарсия Маркеса в отношении кинематографа и положило конец его работе в кино. Писатель вновь обратился к прозе и «заболел» идеей создания нового романа.

Отец Артуро Рипштейна, владелец «Аламеда Фильмс», вынудил сына (ради коммерческого успеха) сделать вестерн, и Гарсия Маркес понял, что настоящая литература и коммерческое кино, воспитанное на худших традициях Голливуда, несовместимы.

До этого Гарсия Маркес, вместе с известным сценаристом Луисом Алькорисой, работал на окладе у крупного киноимпресарио. Ничего из того, что они сделали почти за год, не вышло на экран.

Это тоже повлияло на решение вернуться в литературу. «Итак, стало ясно, что кино не является для писателя "лучшим средством выражения" его внутреннего мира, который с детства формировался в сознании, и что вряд ли средствами кино он сможет рассказать о том, как дед водил его в цирк и в кинематограф смотреть фильмы с участием Тома Микса5, а бабушка, с наступлением сумерек, рассказывала истории о призраках, населявших огромный дом в Аракатаке» (28, 427).

— Я не знаю, как ты можешь все это выносить. Я сыт по горло. При одном упоминании о кино меня трясет! — говорил Фуэнтес.

Они лежали на траве у бассейна во дворе большого дома Фуэнтеса на Серрада де Галеано, в престижном районе Сан-Анхеле-Инн.

— Коньо, вот возьму и уеду в Колумбию. Я тоже больше не могу работать сценаристом! Это унизительно! Одни невежды вокруг!

— С другой стороны, Габо, кино нас обеспечивает, а значит, создает нам условия для написания романов. Не забывай, ты обязан сочинить свой звездный роман. Кроме того, благодаря кино у тебя теперь шикарный дом в Сан-Анхеле-Инне.

— Просто я, как дурак, полагал, что именно кинематограф поможет мне выразить то, что я хочу сказать.

— Все дело в отсутствии вкуса у кинодельцов. Они видят в нем не искусство, а только средство обогащения. Вторая причина — это то, что каждый режиссер почему-то считает себя писателем, хотя на самом деле он должен не выдумывать, а лишь воплощать то, что написано в сценарии.

— Знаешь, Карлос, по-моему, я уже созрел для того, чтобы начать мой звездный роман.

— А зачем ты плел Альваро, что пуст, как бутылка из-под виски, что тебе больше нечего сказать?

— Мне было плохо! А потом я сообразил, что хоть бутылка и пуста, но виски-то во мне. У меня полно идей и, кроме того, может пригодиться многое из романа «Дом». Сам по себе он не состоялся, зато послужил мне, как самая полная бутылка лучшего виски. «Палая листва», «Полковнику никто не пишет», «Недобрый час» и «Похороны Великой Мамы» — все это из него!

— Твой Альваро — настоящий друг. Когда он мне рассказывал о том, что ты ему плел, он говорил, что не верит ни одному твоему слову. А ты знаешь, он тут на днях читал мне свои последние стихи. Он — мировой поэт. Мне понравилось.

— Он и прозу неплохую пишет. Пойдем, Карлос, купаться, а то сгорим.

Здесь уместно вспомнить, что много лет спустя Гарсия Маркес утверждал в одном из своих интервью, что первый вариант «Осени патриарха» объемом в триста страниц уже был готов в Мексике, где он прервал работу над этим текстом, потому что принялся за сочинение романа «Сто лет одиночества».

«Знаю, что ты уже много времени работал над "Осенью патриарха", — читаем мы у Плинио Мендосы в его "Аромате гуайябы", — но прервал работу над ним, чтобы взяться за "Сто лет одиночества". Почему ты это сделал? Редко бывает, чтобы писатель прерывал работу над одной книгой ради другой».

«— Я прервал работу над "Осенью патриарха" потому, что сам как следует не знал, каким он должен быть, и по этой причине мне никак не удавалось погрузиться в работу. А роман "Сто лет одиночества" был задуман давно, и я не раз уже приступал к нему, но все никак не мог найти нужную тональность, и вдруг верная мелодия зазвучала сама собой».

Альваро Мутис в своих выступлениях и интервью категорически отвергал такую возможность. «Когда ему было написать триста страниц? В Мексике Гарсия Маркесу было не так-то легко, — говорил Мутис. — Он работал в журналах, в двух рекламных издательствах, "Вальтер Томпсон" и "Причард энд Вуд", и "пахал" на киномагната — писал для него сценарии. Кроме того, он сочинял собственные сценарии, вел открытый образ жизни, много общался с интеллектуальной элитой Мехико. Триста страниц — это не тридцать. И потом, мы были с ним тогда очень близки — Габо просто не мог не сказать мне об этой работе. Мы делились всеми своими планами, я знал обо всем, чем он дышит. И еще одно. Габо был в курсе, что я собирался писать роман о Боливаре и что у меня собрано очень много материала. Разве он не забрал бы его раньше? Но Габо взял его у меня в последний день своего пребывания в Мексике, перед отлетом в Каракас, Лиму и Боготу. За неделю до отлета он сказал мне, что собирается в старой Европе начать новый роман о латиноамериканском диктаторе».

— Привет, Плинио! Это Габо!

— Как ты там, че? Как Мерседес? Как мои крестники?

— Не знаю.

— Ты что, не в Мексике?

— Я в твоем доме, пендехо! Пью виски с твоей женой. Кончай работу и тащи сюда Варгаса, Сепеду Самудио и Фуэнмайора, если они живы. Я вас жду!

Когда через час друзья собрались в доме Мендосы в Барранкилье и Габо выставил бутылку текилы, пошел душевный разговор. Марвель, жена Плинио, приготовила закуску.

— Это не какие-нибудь помои! Текила «Дон Хулио» — это высший сорт, — заверил Габриель. — Друзья, поздравьте! Я послал кино куда подальше, после чего сказал себе: «У кого нет головы, зачем ему шляпа?» И послал туда же и рекламные компании. И прилетел в Барранкилью собрать кое-какой материал. Пишу нечто невиданное! Не похожее на все, что уже написал. Чувствую, что оседлал Пегаса! Или я произведу сенсацию этим романом, или моя голова слетит с плеч!

Все выпили за успех новой книги.

Примечания

1. Междометие, употребляемое как обращение (исп.).

2. Мальчик, ребенок (исп.). На Кубе — фамильярное обращение к человеку любого возраста.

3. Падилья Эберто (р. 1932) — писатель, участник революции Ф. Кастро. В 1968 г. выпустил в свет сборник стихов «Вне игры». Был арестован. В тюрьме его вынудили выступить с уничижительной самокритикой.

4. От macho (исп.) — самец.

5. Актер Том Микс исполнял роль популярного персонажа ковбойских фильмов США.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Яндекс.Метрика Главная Обратная связь Книга гостей Ссылки

© 2017 Гарсиа Маркес.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.