Главная
Новости
Биография
Хронология жизни
Премии и награды
Личная жизнь и семья
Друзья
Произведения
Постановки
Интервью
Интересные факты
Цитаты
Фотографии
Фильмы и передачи
Публикации
Разное
Группа ВКонтакте
Магазин
Статьи
Гостевая

На правах рекламы:

Остек-СМТ - линия поверхностного монтажа - каталог оборудования.

Глава V. «Полковнику никто не пишет». Железный занавес (1955—1959)

— Наступают тяжелые времена, мой дорогой Габриель. — Главный редактор допил кофе и поставил чашечку на столик, где стояло уже с полдюжины пустых. — К нам присылают цензора!

— Но в других газетах они уже давно сидят, Гильермо, — заметил Габриель Кано, брат главного редактора и владелец газеты. — Неужели это из-за Гарсия Маркеса? Выходит, виноваты его статьи о потерпевшем кораблекрушение?

— Вне всякого сомнения!

— Ну что ж, мы прилично на этом заработали. Ты по этому поводу пригласил меня к себе?

— Нет. Надо решать, что делать с Гарсия Маркесом. Правительство генерала теперь глаз с него не спустит. А он, я его знаю, не станет писать по-другому.

— Но увольнять его нельзя! Ни в коем случае! — Габриель Кано порывисто встал. — Мы тут же потеряем и читателя, и тираж. Надо что-то придумать, Гильермо.

— Вот как раз над этим я и ломаю голову. Эдуардо нашел выход. Отправить курицу, несущую золотые яйца, спецкором в Европу. Будет сидеть в Женеве, выезжать, когда надо, в другие столицы, но прежде всего пусть осветит, как он умеет это делать, встречу глав четырех государств.

— Но мне это обойдется в копеечку.

— Зато мы вырастем в глазах читателя. У «Тьемпо» спецкора в Европе нет. А тут свежий материал талантливого журналиста. Это тебе не жвачка международных агентств, которые ездят по проторенной колее и гнут одну и ту же линию. Я уверен, тираж нашей газеты поднимется. Так что решай, Габриель! Убьем сразу трех зайцев: генерал и его цензор будут спокойны, престиж «Эспектадор» поднимется, и мы сохраним нашу «курицу». Решай, брат. Последнее слово за тобой. Эдуардо и Гарсия Маркес ждут в приемной.

— Мне нравится мой тезка. Он любит жизнь! В какой-то степени благодаря ему я и сам стал чувствовать вкус к жизни, несмотря на возраст. Зови, пусть входят. — И владелец газеты вновь уселся в кресло.

В первой декаде июля 1955 года газета «Эспектадор» предложила своему ведущему репортеру отправиться спецкором в Европу. Гарсия Маркес, услышав о предложении, вспылил. Он сказал, что владельцы газеты струсили, что они гнут спину перед диктатором и хотят избавиться от него, Гарсия Маркеса, и потому фактически выставляют из страны, лишают любимой работы. Что чувствовал писатель в ту минуту, известно только ему самому.

Габриелю предложили чашечку кофе, а лучше бы — бутылку пива. После вчерашнего болела голова.

Говоря о любимой работе, Гарсия Маркес, видимо, прежде всего имел в виду журналистское расследование, которое он вел вместе с Хосе Сальгаром. В Боготе упорно ходили слухи о том, что на площади Боливара, прямо напротив Национального Капитолия, со времен завоевания страны были зарыты баснословные сокровища. В одном из близлежащих дворов по авеню Хименес де Кесада был обнаружен прорытый кем-то подземный ход, который вел к площади.

Перед тем как выйти из кабинета главного редактора, Гарсия Маркес сказал, что ему нужно пару дней подумать.

— Коньо, так это же прекрасно, Габо! — воскликнул Альваро.

— Карахо, я поздравляю тебя, Габито, от всей души! — вторил Луис.

Друзья сидели в кафе «Черная кошка». Мутис и Висенс, услышав от Гарсия Маркеса о его новом назначении, разумеется, обрадовались за друга, хотя оба понимали, что теперь они не скоро его увидят.

— Но меня выгоняют!

— Дурачок! Тебе оказывают честь и тебя спасают. — Мутис подозвал официантку и заказал всем по рюмке рома. — Я бы плясал на твоем месте. Рохас Пинилья обид не прощает! А ты мне дорог, как брат.

— Габо, это же новые горизонты для тебя.

— Но я сам хочу выбирать себе горизонты!

— Ну знаешь! Никогда не думал, что талант и глупость могут спать в одной постели! А потом, Габо, ты не семижильный! Год и восемь месяцев изнурительного труда. Ты пашешь без отдыха и сам не замечаешь, что от некоторых твоих статей уже начинает веять усталостью. Мы с Луисом об этом говорили. Иной раз ты уже не пишешь, а отписываешься.

— Например? — спросил Габриель с вызовом.

— Ну хотя бы последний репортаж с продолжением о трехкратном чемпионе — велосипедисте Рамоне Ойосе.

— Спасибо, Альваро, я этого не замечал, а сейчас думаю, может, ты прав, карахо. Ситуация в Колумбии действительно становится из рук вон!

— В Европе отдохнешь, увидишь другой мир. А самое главное, Габо, там ты сможешь писать, — добавил Висенс.

— И заняться изучением итальянского кино — осуществить свою давнишнюю мечту. Выучить французский. Повидать иную культуру. Плюс ко всему триста зелененьких — это не зарплата, а подарок, — заключил Мутис. — Так что брось валять дурака, Габо. Соглашайся!

Сборы были недолгими. Мутис через свои связи помог получить визу за два дня. Проводы были настолько бурными, что Гарсия Маркес проспал самолет на Париж. Но ему в который уже раз повезло. Мощный «констелейшн» из-за неисправности совершил посадку в Барранкилье, где простоял двое суток. Габриель догнал его именно там и в ожидании отлета проводы продолжились. Однако самой большой радостью в Барранкилье стала для него не столько встреча со старыми друзьями, mamadores de gallo из «Пещеры», сколько то, что его невеста Мерседес Барча Пардо, которая ждала его вот уже десять лет, дала слово и дальше терпеливо ждать Габриеля, пока он окончательно не станет на ноги.

15 июля готовый к полету лайнер взмыл в воздух и с посадками на Бермудских и Азорских островах, а также в Лиссабоне и Мадриде через тридцать часов доставил спецкора газеты «Эспектадор» в Париж, откуда он направился поездом в Женеву. Гарсия Маркес снял номер в первом попавшемся отеле, переоделся и направился было в здание Организации Объединенных Наций, но там выяснилось, что спецкор, кроме родного испанского, не знает никакого другого языка. Его французского было явно недостаточно. И снова выручил случай. На улице Габриель увидел священника, который показался ему похожим на испанца. Он заговорил с ним, и священник, оказавшийся баском, провел его в зал заседаний дворца, где происходила встреча Эйзенхауэра, Булганина, Идена и Фора, и познакомил с собратьями по перу из стран Латинской Америки. Первый подробный репортаж «Женева равнодушно взирает на встречу» был отправлен телеграфом в «Эспектадор» в тот же вечер и на следующий день был помещен на первой полосе.

Затем он отправил следующие репортажи на тему встречи четырех великих держав: «Мой симпатичный клиент Айк», «Каков собой этот пресс-муравейник», «Четыре балагура», «Испуг четырех великих», «Настоящее вавилонское столпотворение», «Три великих дамы Женевы», которые были опубликованы в «Эспектадор» с 20 по 31 июля 1955 года.

— Габриель, сын мой, отчего ты такой грустный? Молодости свойственно улыбаться. «Будь тверд и мужествен, храни и исполняй закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни вправо, ни влево, дабы поступать благоразумно во всех мероприятиях твоих», — завещал нам Господь. — Священник положил руку на голову Габриеля.

— Я атеист, падре. Но вы добрый, и я откроюсь вам. — Габриель пригладил волосы. — У себя на родине, в Колумбии, я был одним из ведущих репортеров, а здесь вот уже скоро месяц, как я посылаю в газету всякую ерунду: какие-то цифры, факты, лежащие на поверхности, анекдоты.

— Надо быть прилежным, сын мой.

— Все дело в том, падре, что этот город для меня чужой, я не знаю ни его истории, ни истории страны и не говорю на тех языках, которые здесь в ходу.

— В Женеве есть твои братья-латиноамериканцы...

— О! Каждый из них занят своим делом. Не будут же они свой материал отдавать мне.

— Да поможет тебе Бог!

— У меня из головы не идет, что думают обо мне друзья в Колумбии.

По этому поводу Дассо Сальдивар пишет следующее: «Тогда, с легкостью скользя по поверхности событий, он только сыпал шутками в стиле mamar gallo, посылал веселые приветы своей невесте, коллегам из "Эспектадор" и несравненным друзьям из Барранкильи, пытаясь таким образом доказать им всем, что старая Европа абсолютно его не ослепила» (28, 328).

В газете все это быстро поняли и перевели спецкора в Рим, обязав его как можно скорее выучить итальянский язык, а затем, уже в Париже, и французский. Пока же его первым заданием в Италии было освещение работы Шестой Биеннале кинематографического искусства, которая проходила в Венеции. Вскоре в газету стали вновь поступать репортажи Гарсия Маркеса, достойные мастера «лучшей в мире профессии». Например, обширный материал «Скандал века» об убийстве в Риме красавицы Вильмы Монтеси, который напомнил читателям «Эспектадор» историю потерпевшего кораблекрушение.

В Италии Гарсия Маркес очень быстро понял, что «заболел другой корью» — кинематографической, которая у него протекала намного острее, чем литературная и журналистская.

Писательский интерес Гарсия Маркеса к Ватикану, к истокам его силы и величия, привел к тому, что он познакомился с Папой Римским Пием XII (в миру Эудженио Пачелли), а затем и сдружился с ним. В течение пяти месяцев он отправил в Боготу пять подробных материалов об этом человеке.

И еще раз судьба улыбнулась Гарсия Маркесу. В маленьком тихом отеле, в районе виллы Боргезе, где ему порекомендовал поселиться консул Колумбии, писатель познакомился с Рафаэлем Рибера Сильвой, колумбийским тенором, который вот уже шесть лет обучался пению у итальянских мастеров. Рафаэль стал другом и гидом-переводчиком спецкора газеты «Эспектадор».

— Габо, я внимательно прочитал ваш материал «Скандал века», — произнес Рафаэль во время ужина за порцией спагетти с сыром «пармезан». — Вы знаете, это рассказ настоящего писателя. Должен сказать, я получил куда большее удовольствие, чем от чтения «Палой листвы».

— Почему?

— Там ваша проза несколько заумна.

— А здесь?

— Здесь все ясно. Вы рассказали об убийстве так, будто сами были участником событий. Убийцы выписаны необыкновенно ярко и убедительно, а бедняжка Вильма — просто царственная жертва! Описание суда чертовски увлекательно. А стиль — ясный, крепкий. Вы, Габо, обязательно должны писать книги! Именно так, как этот материал.

— Хороший совет, Рафаэль. Я так и поступлю, но мне сейчас не до книг. Вот если б вы мне посоветовали, как познакомиться с Витторио де Сика или хотя бы с Чезаре Сабатини, я бы поставил вам дюжину бутылок «кьянти».

— Что же вы не воспользовались случаем, когда были в Венеции?

— Может, и воспользовался бы, если б я был «Мисс Колумбия». Они оба были вне пределов досягаемости. В нашей стране надо создавать свой кинематограф, вы же знаете, там есть что снимать. Только никто в Венеции на это не клюнул.

— Но вы же написали в свою газету, что один крупный французский режиссер собирается поработать в Колумбии.

— Я же журналист.

— А вот о своей поездке на кинофестиваль в Варшаву промолчали.

— Не успели мы стать друзьями, Рафаэль, а вы уже хотите, чтобы меня выгнали из газеты. Я им даже не сообщал о том, что я вообще был в Варшаве. У нас же военная диктатура. Горилла у власти! Да и посол США следит. Непременно был бы скандал! А вы отличный парень и хорошо поете, особенно «до» по утрам, когда распеваетесь.

— Ну а как все-таки жизнь за Железным Занавесом?

— Поскольку мы не на пресс-конференции, скажу вам как другу. Любая религия, основанная на догме и опирающаяся на закоренелую бюрократию, — губительна. Удовольствия от поездки не получил. В польском кино есть талантливые люди, но они живут и действуют если не по прямой указке, то непременно в угоду ЦК компартии. И Москве. Что скажут там...

— А вы напрасно так мало едите. Костюмы на вас висят как на вешалке.

В конце октября, по протекции недавнего друга и подавителя, аргентинского кинодеятеля Фернандо Бирри, Гарсия Маркес был зачислен на режиссерский курс Экспериментального центра кинематографии Италии. Бирри, человек левых взглядов, уже пять лет учился и работал в Риме. У Гарсия Маркеса было к нему рекомендательное письмо от Альберто Саламеа, сына известного колумбийского поэта и писателя Хорхе Саламеа и племянника Улисса. В письме к Фернандо Бирри он просил «оказать всяческое содействие молодому журналисту и писателю, страстно влюбленному в кино».

Бирри увидел худого и бледного парня невысокого роста, с пышными усами. На нем было старомодное пальто до пят и испанский берет. Он спросил: «Что вы собираетесь делать? Какие у вас намерения?» Гарсия Маркес ответил не раздумывая: «Хочу изучить итальянское кино! Познакомиться и подружиться с Витторио Де Сика». Аргентинец рассмеялся, но сказал: «Идет! Мне нравятся люди, которые пытаются сразу же взять быка за рога. А чем у вас набита сумка?» Габриель вдруг смутился и ответил: «Книгами». И тогда Бирри, поинтересовавшись, где живет Габриель, был настолько любезен, что предложил ему перебраться к нему.

«С первого же дня в лице Бирри Гарсия Маркес нашел еще одного друга на всю жизнь, который принимал в нем живое участие, — пишет Дассо Сальдивар, — и маленький, "личный" Рим, который ограничивался районом Пуриоли, где Гарсия Маркес проживал вместе с тенором Рафаэлем Рибера Сильвой, расширился до площади Испании, дом № 9, где аргентинец занимал большую комнату, стены которой были оклеены вырезками из газет и журналов» (28, 328).

— Но вернемся к нашим баранам. Ты все-таки мне не веришь, Фернандо! Я же вижу. А я тебе клянусь — вспомни, как зарождалось кино в Аргентине, — в Колумбии сейчас для этого уже подготовлена почва. В нее надо только бросить семена. И никто другой, как я вижу, кроме Фернандо Бирри, не сможет помочь мне заинтересовать этим итальянцев! — горячо убеждал своего друга Габриель, несмотря на то что валился с ног от усталости.

— Я обещал свести тебя с Де Сика, и я сведу. Ты же знаешь, его сейчас нет в Риме.

— Ну хорошо! А Сабатини? Ты, Фернандо, сам не пишешь и поэтому не знаешь, а я твердо знаю, что своим колоссальным успехом итальянское кино обязано сценариям. За спиной Де Сика и других звезд стоит Сабатини и такие, как он. Устрой мне интервью у Сабатини.

— Это я тебе обещаю! А скажи мне, почему ты пропускаешь лекции в Центре?

— Потому! У меня аллергия на всякого рода академизмы. Я не гуляю, а сижу в архиве Центра и читаю сценарии великих картин. Пытаюсь понять, в чем секрет и каковы принципы сочинения сценариев в итальянском кино. Меня интересует не режиссура. А в Центре о сценариях не говорят. На лекциях я чувствую себя одиноким и страдаю от этого.

— Когда я прочел «Палую листву», меня поразил образ человека, который прожил всю жизнь и умер в абсолютном одиночестве. — Фернандо хотел было допить кофе, но кофе уже остыл.

— В моем следующем романе, который, я думаю, будет называться «Полковнику никто не пишет», главный герой — тоже человек, живущий в одиночестве. Полковник, у которого в жизни только и осталось что жена да бойцовый петух, каждую пятницу ждет, что правительство пришлет ему наконец пенсию, а оно, разумеется, и не думает ее присылать.

— Я вижу, ты хоть и не веришь в Бога, но подвержен суевериям. Я по своим убеждениям атеист. А тебе многое, если не все происходящее вокруг, представляется проявлением сверхъестественных сил.

— Многое в природе нам неведомо. Но ты подметил правильно. Я верю в потусторонние силы. Есть люди или животные, например черная кошка, которые приносят несчастье. Множество людей считают несчастливым тринадцатое число. В Америке нет домов с таким номером, а в домах нет тринадцатых этажей. А мне цифра тринадцать приносит удачу.

— И то же самое происходит, видимо, с желтым цветом. Считается, что он приносит беду, измену, вообще какое-то неблагополучие. А ты носишь одежду в основном желтого цвета. Даже ботинки и пальто. И цветы приносишь в дом только желтые. Тебе желтый приносит счастье?

— Желтый, но не цвет золота! Для меня золото — синоним дерьма. Я был маленьким, когда в моем присутствии один психоаналитик сказал, что золото и счастье для нашего дома — вещи несовместные.

— А если тебе кто-нибудь подарит золотую вещицу?

— Выброшу! Или подарю кому-нибудь другому. Я очень верю в приметы.

— Например?

— Нельзя курить, если ты голый, или голым ходить в одних ботинках. Нельзя заниматься любовью в носках, ничего путного все равно не получится. Нельзя пытаться извлечь выгоду из своих физических недостатков. Ну да ладно, ты мне лучше скажи, поможешь мне завлечь кого-нибудь из итальянцев в Колумбию, чтобы заложить у нас основы национального кино?

— Об этом мы уже говорили, Габо! Пошли спать. Уже четыре утра. А ты скучаешь по Колумбии?

— Скучаю, но я и представить себе не мог, насколько богата европейская культура и какая интересная здесь жизнь.

Перед самым Рождеством Гарсия Маркес получил телеграмму от Гильермо Кано, в которой главный редактор сообщал, что газета заинтересована в получении материалов из Франции и потому спецкору надлежит переехать в Париж.

Последний материал, написанный Гарсия Маркесом в Италии, был посвящен актрисам Софии Лорен и Джине Лоллобриджиде; он назывался «Война чулок» и был опубликован в «Эспектадор» 26, 27 и 28 декабря 1955 года.

Париж, который Хемингуэй называл «праздником, который всегда с тобой», а Неруда городом, где «время летит, но Париж остается», буквально ослепил Гарсия Маркеса. Конечно, не праздничным убранством и ярким освещением. Да и ослепил, собственно, не столько сам город, сколько царивший в нем дух свободы. Особенно сильное впечатление на карибского жителя, непривычного к подобным вещам, произвели молодые пары, которые в любое время суток целовались везде где только можно: в парках, на улицах, в метро, автобусах, в кино, музеях и кафе.

Поселившись в Латинском квартале, в отеле «Фландр» на улице Кюже, Гарсия Маркес первым делом отправился в бар «Шоп Паризьен», где собирались колумбийские студенты. Там он сразу увидел Плинио Апулейо Мендосу, которого знал еще со времен учебы в Боготе на первом курсе Национального университета. Вот как вспоминает Мендоса об этой встрече: «Он уже не был похож на того веселого и живого парня, которого я когда-то знал. Теперь он чувствовал себя солидным человеком. В пальто из верблюжьей шерсти с кожаным поясом и обшлагами он пил пиво, и пена оставалась на его пышных усах. Его самоуверенный вид вынуждал меня держать дистанцию.

Он рассеянно поглядывал то на стакан, то следил за кольцами сигарного дыма, не обращая никакого внимания на колумбийских студентов, сидевших вокруг.

Он будто нехотя говорил о своей поездке в Женеву в качестве спецкора газеты "Эспектадор" и о встрече в верхах между американцами и русскими. На нас это все не производило особенного впечатления. Но он, казалось, гордился причастностью к этому событию даже больше, чем успехом своей первой книги» (20, 13).

— «Палая листва» написана под сильным влиянием Фолкнера, — вдруг сказал какой-то студент, куривший трубку. — Принцип чередующихся монологов точно такой же, как в рассказе «Пока длилась агония».

— Какой принцип? — спросил Гарсия Маркес и удивленно поглядел на Плинио.

— Как в том эпизоде, где трое парней идут к реке.

Автор «Палой листвы» несколько смутился и произнес:

— В Колумбии мне никто об этом не говорил.

Тут освободился соседний столик, и Гарсия Маркес, сказав, что ему надо поговорить с Мендосой, пересел туда вместе с ним.

— Вы помните, Габо, где и когда мы познакомились? — спросил Плинио, когда они уселись.

— В Боготе, в кафе «Рим», в ноябре сорок седьмого. Когда нас представили, я сказал тебе: «А, доктор Мендоса. Как обстоят дела с лирической прозой?»

— Верно! Вы меня тогда предельно удивили. Я сразу понял, что вы читали мой рассказ о закате в саванне, опубликованный моим отцом, который издавал еженедельник «Сабадо» («Суббота»).

— Еще бы! Тебе тогда не исполнилось и шестнадцати. Мне было интересно его читать.

— А вам было двадцать. Вы напечатали уже два отличных рассказа. О вас говорили, что вы худой как щепка, но самый веселый из всех своих друзей, и что у вас реакция игрока в бейсбол, и что вы будущий большой писатель. Я хорошо помню, вы были одеты пестро, как исполнитель румбы. И когда вы положили руку на задницу нашей официантки и предложили ей провести с вами ночь, а она отказалась, вы бодро заявили, что у нее в тот день была менструация. Я так хотел походить на вас, но я был совсем другим.

— Послушай, Плинио, ты мне нравишься. Карахо, давай без церемоний. Переходи на «ты» и будем дружить.

— Идет! Спасибо. А когда ты в тот раз ушел, мой друг...

— Луис Вильяр Борда.

— Да. У тебя, Габриель, потрясающая память.

— Как у каждого будущего большого писателя. Ну и что было?

— Луис сказал, что ты отличный парень, но мазохист. Я не расслышал и спросил: «Коммунист?» Луис рассмеялся и пояснил, что ты в понедельник всем в университете объявляешь, что у тебя сифилис, а в пятницу — что туберкулез, что статьи у тебя не получаются, а на самом деле все выходило прекрасно. Ты пьянствуешь, а сдавать экзамены не ходишь и частенько просыпаешься утром в борделе.

— Зато у меня есть о чем писать!

— Кстати, что ты сейчас пишешь, если не для газеты?

— Большой рассказ-памфлет о жизни людей в Сукре в конце сороковых годов. Словом, коньо, о диктатуре Рохаса Пинильи. Я вспоминаю счастливые недели каникул, которые проводил в доме родителей, и дерьмовое существование людей, которыми управляли как хотели мэр города — ставленник диктатора, его полиция, военные, судья, епископ. Название памфлета «Недобрый час». В те годы находились люди, которые расклеивали на стенах домов листовки против Рохаса Пинильи.

— И это будет интересно читателям?

— Я втисну туда рассказ о том, как обманутый муж отрубил голову Хоакину Веге, тромбонисту городского оркестра, любовнику его жены.

— Желаю тебе удачи!

Вечером в сочельник Плинио повел с собой Габриеля в дом колумбийского архитектора Эрнана Виеко и его супруги Хуаны, которые помогали как могли всем колумбийским студентам, жившим в Париже.

Хозяин дома задержал на госте внимательный взгляд совершенно желтых глаз, в глубине которых вспыхивали веселые искорки, а хозяйка дома Хуана, стриженная «под мальчика», удостоила Габриеля дружеского объятия, после чего гость устремился к большому книжному стеллажу, сооруженному из кирпичей и досок.

В середине вечера пришел студент с гитарой и очень неплохо спел несколько грустных, полных мечтаний о лучшей жизни песен Атауальпы Юпанки. Когда же гитара перешла к Гарсия Маркесу, спецкор ведущей колумбийской газеты вновь стал Габо, веселым заводилой, который, как и прежде, покорил всех вальенатами Рафаэля Эскалопы и, конечно, стал душою вечера. Хотя Плинио А. Мендоса много лет спустя написал в своей книге:

«— Зачем ты притащил к нам этого ужасного типа? — прощаясь, тихо спросила меня Хуана.

Хуане была свойственна критическая оценка людей.

— Он действительно кажется тебе ужасным?

— Слишком много мнит о себе, — недовольно сказала она. — Кроме того, он гасит сигареты о подошву своего ботинка» (20, 16).

Покинув хозяев дома уже под утро, Габриель отправился с Плинио и студентами на набережную Сен-Мишель, ему хотелось поглядеть и потрогать восьмое чудо света — снег. Он видел его впервые в жизни, и ему вспомнился лед в холодильнике, где хранили рыбу — морского окуня в американском районе Аракатаки.

Остаток декабря и весь январь Габриель не расставался с Плинио. Его новый друг разработал четкий план, в соответствии с которым он познакомил Габо со всем Парижем. Потом Плинио Мендоса улетел в Каракас — там скрывались от преследований диктатора его родные, — где начал активное сотрудничество с журналами «Элита» и «Моменто». Дружба Плинио Апулейо Мендосы и Габриеля Гарсия Маркеса превратилась со временем в настоящее братство.

— Что же вы теперь будете делать? — озабоченно спросил архитектор Эрнан Виеко.

— Из Парижа не уеду! Смешно сейчас возвращаться в Колумбию. Арестуют! — сказал Габриель и бросил на пол газету «Монд»; они только что прочитали о том, что в Боготе генерал Рохас Пинилья закрыл газету «Эспектадор».

Они сидели в кафе на улице Эколь. В середине января 1956 года в Париже лежал снег.

— Вам будет очень трудно найти здесь работу, Габо, — заметил Виеко. — Чем вы предполагаете заниматься?

— Писать! Надо закончить три начатых рассказа. Наконец засесть за роман, который давно созрел в голове.

— Но теперь чеки из газеты приходить не будут, — вслух подумал архитектор.

— Очень надеюсь на доброту хозяйки отеля. Мне кажется, с этой мадам мне повезло.

Гарсия Маркес не ошибся. Мадам Лакруа, видя, что ее новый жилец ночи напролет что-то пишет, расспросила его и, узнав, что он сочиняет роман, предложила ему перебраться в комнату на чердаке, где он может жить до тех пор, пока у него не появятся деньги, чтобы с ней рассчитаться.

И вновь Гарсия Маркесу улыбнулась удача. 15 февраля он получил сообщение, что в Боготе вместо закрытой «Эспектадор» начала выходить газета «Индепендьенте» («Независимая»), которую возглавил бывший и будущий президент Альберто Льерас Камарго, опытный и ловкий политик, писатель и отличный журналист.

Гарсия Маркес тут же отправил в Боготу огромный репортаж из семнадцати частей, опубликованных в «Индепендьенте» в период между 18 марта и 5 апреля 1956 года. Он назывался «Процесс по делу о французских тайнах». «На наш взгляд, это был единственный плохой репортаж, вышедший из-под пера Гарсия Маркеса за всю его долгую и блестящую карьеру журналиста. В нем не было ни четкой структуры, ни привычного стиля, он был написан без должной динамики и почти без юмора; казалось, его писали в спешке, без какой бы то ни было подготовки и обдумывания. Действительно, незнание языка и истории страны, непонимание политики правительства и сути французского общества явились серьезным препятствием в работе репортера, который считал себя обязанным писать, чтобы прокормиться», — пишет Дассо Сальдивар (28, 526).

Теперь чеки приходили с опозданием, хотя Гарсия Маркес чуть ли не каждый день писал в редакцию отчаянные письма, в которых красочно описывал свое катастрофическое материальное положение. Однако настоящая катастрофа разразилась 15 апреля, когда вместо очередного чека редакция газеты прислала своему репортеру авиабилет для возвращения в Колумбию.

Гарсия Маркес поступил по-своему: он обменял билет на наличные и остался работать в Париже.

Обычный день писателя выглядел так: он просыпался между часом и двумя, шел в душ, расположенный на этаже отеля, шел в бистро перекусить, повидать друзей и попрактиковаться во французском, потом обедал в какой-нибудь дешевой забегаловке и снова сидел с друзьями в кафе. В девять вечера он шел домой и садился за пишущую машинку. Писал он только по ночам, когда город затихал, а постояльцы отеля укладывались спать. Часы на башне Сорбонны, отбивавшие каждый час прожитой жизни, ему не мешали. Он ложился спать под шум мусоровозов, которые на рассвете объезжали город.

Габриель жил в крошечной комнатушке, где стояли шкаф, кровать, тумбочка с ночником, этажерка с книгами и стол с пишущей машинкой, а на стене булавкой был приколот портрет его невесты Мерседес Барча. Однако самым главным предметом был для Габриеля электронагреватель. Работать он мог, только когда было тихо и тепло.

Рассказ-памфлет, как это некогда произошло с рукописью романа «Дом», быстро перерос в роман-памфлет. Гарсия Маркес торопился запечатлеть множество разных историй, которые, опережая одна другую, изливались на бумагу. Рукопись романа «Недобрый час» насчитывала уже около пятисот страниц, когда летом 1956 года писатель понял, что история одного из второстепенных героев заслуживает отдельной повести. Полковник, который в романе «Палая листва» жил в Макондо, теперь «переехал» в город Сукре, где каждую пятницу ждал получения обещанной ему пенсии; этот образ настолько завладел воображением писателя, что он, перевязав цветастым галстуком пятьсот страниц романа, отложил их в сторону, вставил в пишущую машинку чистый лист бумаги и отстучал название: «Полковнику никто не пишет».

«Дитя своего времени, повесть "Полковнику никто не пишет" — вторая книга Гарсия Маркеса. Но и она не открыла ему дверь ни в одно издательство, — утверждает Плинио А. Мендоса. — Помню, я долгое время таскал с собой копию рукописи, напечатанную на желтоватых листах дешевой бумаги. Я показывал ее многим влиятельным людям, которые могли оказать содействие в публикации, но, по их мнению, она не представляла никакой литературной ценности» (20, 70).

— Между романами «Палая листва» и «Сто лет одиночества» появились повесть «Полковнику никто не пишет», роман «Недобрый час» и сборник рассказов «Похороны Великой Мамы»; это реалистическая проза, строгая по конструкции и лапидарная по стилю, без какой-либо мистики и гипербол. Как ты объяснишь такую перемену? — спрашивал Плинио своего друга в 1981 году, за несколько месяцев до присуждения Гарсия Маркесу Нобелевской премии.

— Уже после «Палой листвы» я был абсолютно убежден в том, что всякий хороший роман должен быть художественным отображением действительности. Книга вышла в свет, как ты помнишь, когда Колумбия переживала время кровавых политических репрессий, и мои политические единомышленники, коммунисты, вбили в меня серьезный комплекс вины. «Это роман, который не обличает и ни с кого не срывает масок» — так они мне заявили. Эта концепция, как я теперь вижу, была слишком примитивной и вообще ошибочной, однако в те дни она вынудила меня думать, что я обязан заниматься только тем, что происходит в стране. Это означало, что я должен был отойти от моих изначальных литературных взглядов, к которым, к счастью, я сейчас вернулся. Однако была серьезная опасность сломать себе хребет. «Полковнику никто не пишет», «Недобрый час» и некоторые рассказы из сборника «Похороны Великой Мамы» — это произведения, навеянные колумбийской действительностью, и их рациональная структура определялась характером темы. Я не жалею о том, что сочинил эти книги, однако они входят в разряд заказной литературы, в которой всегда есть некоторая статичность в силу того, что она опирается на действительность. Хорошие эти книги или плохие, но они всегда заканчиваются на последней странице. Они куда более ограниченны в сравнении с тем, что я способен создать.

— Что тебя заставило изменить направление?

— Раздумья над тем, что я писал. Я долго и мучительно размышлял, пока наконец не понял, что мой компромисс, мое отступление не было связано с политической и социальной реальностью моей страны.

— Это означает, что ты на собственном примере отказался от заказной литературы, которая нанесла такой ущерб литературе стран Латинской Америки.

— Как тебе хорошо известно, я не меняю своих политических пристрастий.

— Ты говоришь о социализме...

— Да, я хочу, чтобы мир стал социалистическим, и думаю, что рано или поздно так и будет. Однако у меня есть много сомнений насчет того, что мы обычно называем заказной литературой, или, точнее, социальным романом, который есть наиболее законченная форма этой литературы. Уверен, ограниченное видение мира, присущее такого рода литературе, никому не принесло никакой пользы. Она не только не формирует общественное сознание, но наоборот, тормозит этот процесс. Латиноамериканский читатель ждет от любого романа чего-то большего, чем изображения разного рода притеснений и проявлений несправедливости, которыми он сыт по горло. Мои партийные друзья, которые почему-то чувствуют себя обязанными диктовать писателям, как и о чем писать, занимают, возможно, сами того не понимая, позицию реакционную, поскольку ограничивают тем самым свободу творчества. Полагаю, что роман о любви столь же значителен, как и любой другой. На самом деле обязанность любого писателя — и обязанность, если хочешь, революционная, — это писать хорошо.

Пожалуй, самым тяжелым в жизни писателя оказался 1956 год, когда он заканчивал повесть «Полковнику никто не пишет»; он перечитывал рукопись, рвал страницы, писал их заново, не имея в это время почти никаких средств к существованию. Он выкуривал за ночь работы до трех пачек самых дешевых сигарет и слал кому только мог письма с просьбой о помощи.

Просьбы были разного характера. Германа Варгаса, своего ближайшего друга из Барранкильи, Гарсия Маркес, например, умолял прислать ему в Париж самую лучшую книгу о бойцовых петухах. Такой книги в Колумбии не оказалось, и Варгас обратился за помощью к своему приятелю, в то время находившемуся в Гаване, так что через три месяца у Гарсия Маркеса было подробное рукописное сочинение на интересовавшую его тему (33).

Работу в Париже он так найти и не смог. «Когда он съел последний франк, остававшийся от суммы, полученной за авиабилет, то собрал бутылки, старые журналы и газеты, снес старьевщику и получил несколько франков», — сообщает нам Дассо Сальдивар (28, 345). Впоследствии сам Гарсия Маркес рассказывал, что в то время его выручала солидарность и взаимовыручка латиноамериканских студентов. Если кто-то покупал кусок мяса на один бифштекс, то в придачу брал косточку, чтобы несколько приятелей могли сварить из нее бульон, и прочее в том же роде (28, 345).

Однако наступил день, когда Гарсия Маркес вновь обрел почву под ногами. Именно в тот день он дошел до того, что попросил в метро у какого-то француза десять франков. Выручил его Плинио А. Мендоса, который в сентябре начал печатать статьи Гарсия Маркеса в венесуэльском журнале «Элита», где он работал. А один художник из Венесуэлы, который пел на эстраде ночного клуба «Эколь», предложил Габриелю петь с ним дуэтом, так что писатель смог зарабатывать за вечер пятьсот франков — один доллар.

В Барранкилье верные друзья — mamadores de gallo из «Пещеры» — Альфонсо Фуэнмайор, Герман Варгас, Альваро Сепеда Самудио и Алехандро Обрегон создали ОДПГ (Общество друзей помощи Габито): они собрали деньги, обменяли их на купюру в сто долларов и послали ее в Париж весьма оригинальным способом.

— Чему ты радуешься? Рот до ушей! — Хесус Сото, которого друзья называли Чучо, гримировался перед выходом на сцену.

— Коньо, я разбогател! Сегодня выпьем! — Габриель ликовал.

— Когда успел? Вчера вечером хныкал, что друзья шлют глупые открытки, а помогать не помогают.

— Вчера в двенадцать ночи, после концерта!

— Нашел кошелек? Или кого ограбил?

— Да ты послушай, Чучо. Забавная история! Тебе такую не придумать.

Хесус поглядел на часы.

— Ладно, выкладывай. Время еще есть.

— Все дело в той почтовой открытке! Спускаюсь я вчера с чердака, а мадам Лакруа сует мне открытку из Барранкильи. Друзья поздравляют. С чем это, думаю? Когда я тут с голоду подыхаю. «Козлы!» — подумал я и бросил открытку в мусорный бак. Вечером прихожу. Карахо! Теперь меня ждет письмо из Барранкильи. В нем мои дорогие друзья сообщают, что, прибегнув к тайному способу пересылки, который использовали коммунисты, они вложили сто долларов между двумя склеенными открытками. У меня ноги подкосились. Бросился в мусорный бак. Бог мой, а она, миленькая, лежит там себе под кучей отбросов.

— Поздравляю! Поздравь и меня, Габо. Я продал ту картину, которая тебе нравилась. Но ты не думай бросать гитару. Эти деньги быстро уйдут, а здесь хоть и мало дают, но наверняка!

— Но мне надо писать! Закончить роман о полковнике.

— Почему именно о полковнике? Кто он такой? Ты никогда мне не рассказывал, о чем пишешь.

— Не обижайся, Чучо, но я суеверен. Мы еще мало знаем друг друга. Полковник Николас Маркес, мой дед, тридцать пять лет ждал пенсии, обещанной ему за участие в «Тысячедневной войне», которая была в Колумбии. Я пишу повесть о моем деде и о других полковниках и генералах, обманутых консерваторами. Я много их повидал и хорошо знаю. Открою тебе писательский секрет. Впервые образ полковника, которому никто не пишет, возник у меня, когда я смотрел фильм Сабатини и Де Сика «Умберто Д.». Никто не пишет, то есть не шлет пенсии.

— Твой собственный опыт ожидания денег тебе поможет.

— Еще бы!

— Ну, нам пора. Бери гитару и пошли на сцену.

— Сидя на своем чердаке, голодный и раздетый — в моих башмаках в дождь на улицу уже не выйдешь, — я понял, Чучо: никто и ничто не может убить в настоящем писателе желание сочинять.

«За вторую половину этого года он девять раз переписывал роман, до тех пор пока не уменьшил его до размеров повести, написанной предельно лапидарным языком, где не было ни одного лишнего слова. Однако это оценили только его друзья, первые и долгое время единственные читатели романа, поскольку полтора года книга ходила по издательствам разных городов, но издавать ее никто не решался. Гарсия Маркес отправил рукопись повести, отпечатанную на самой дешевой бумаге, в Рим приятелю Гильермо Ангуло, который посещал Экспериментальный кинематографический центр, Плинио Мендосе в Каракас и Герману Варгасу в Боготу. Мендоса и Варгас показали рукопись буквально всем издателям обеих столиц в надежде встретить в ком-нибудь сочувствие и хороший вкус, но никто не соглашался ее издавать», — читаем мы у Дассо Сальдивара (28, 349).

— Тебе пришлось преодолеть много трудностей, чтобы издать «Палую листву»? — Плинио А. Мендоса спрашивал об этом своего друга в 1981 году.

— Прошло целых пять лет, прежде чем отыскался издатель.

— Мне кажется, я слышал от тебя, что нечто подобное случилось и во Франции. Если не ошибаюсь, рецензент Роже Кейя не принял книгу?

— «Полковник...» был предложен издательству «Галлимар». Было два рецензента: Хуан Гойтисоло и Роже Кейя. Первый, который тогда еще не был моим близким другом, как сейчас, представил замечательный отзыв. Кейя же, напротив, напрочь забраковал книгу. Я должен был написать роман «Сто лет одиночества», чтобы «Галлимар» снизошел до повести «Полковнику никто не пишет». Но у моего литературного агента уже была договоренность с другим издательством во Франции.

— Но чем объяснить слепоту тогдашних издателей?

— Кое-кто из них говорил: «Возможно, это интересно, но мы не можем позволить себе рисковать! Издайте книгу за свой счет, — тогда мы вам поможем!» При этом запрашивали астрономическую сумму, больше, чем я был должен за год добрейшей мадам Лакруа.

— С мадам тебе действительно повезло.

— Не то слово! Карахо, когда я понял, что задолжал уже за целый год и надо платить, я попросил Виеко выручить меня: дать взаймы хоть немного. Архитектор удачно продал один из своих проектов и отвалил мне по-королевски. Я принес мадам сто двадцать тысяч франков. Узнав, что я эти деньги занял, мадам Лакруа, прелесть моя, согласилась взять лишь половину, а остальное потом.

— Ты с ней спал?

— Ничего такого! Просто она видела, что я работаю ночами, и верила, что из меня выйдет толк. «Вы не такой, как другие мои жильцы латиноамериканцы. Только поют и напиваются, напиваются и поют».

В декабре 1956 года Гарсия Маркес выплатил долг мадам Лакруа и покинул чердак отеля «Фландр». Он перебрался из Латинского квартала на улицу Д'Ассиз, в квартиру своей любовницы Тачии Кинтаны. Он называл ее «бесстрашной басконкой», а кое-кто из знакомых звал ее «генералом». Это была красивая, темпераментная испанка, которая надеялась стать театральной актрисой, но пока что работала прислугой в богатой французской семье. Их отношения складывались трудно из-за разницы характеров и взглядов на жизнь, а когда Тачия в сердцах упрекнула Габриеля в том, что он строчит на машинке какую-то ерунду вместо того, чтобы писать ради заработка, любовь и вовсе кончилась. Однако еще какое-то время Гарсия Маркес поддерживал с ней отношения ради того, чтобы иметь бесплатный приют, вкусную еду и женское тепло.

В мае 1957 года из Каракаса вернулся Плинио Мендоса, он чрезвычайно удивился тому, что его друг за полтора года не только освоил нормативный французский, но и превосходно постиг диалекты и арго. Габриель без труда переводил друзьям все языковые выкрутасы знаменитого певца Жоржа Брассенса. Гарсия Маркес жил в окружении своих новых французских приятелей, в основном людей из богемы.

В то время он не писал, поскольку в его пишущей машинке совсем стерлась одна буква и ни один из мастеров не брался починить «старушку». Кроме Плинио наиболее близкими друзьями писателя в то время были Эрнан Виеко и «качако» Луис Вильяр Борда, который, по рекомендации колумбийских коммунистов, учился в Лейпциге и часто наведывался в Париж.

Именно Луис Вильяр Борда первым подал Плинио и Габриелю мысль поближе познакомиться с «советским социализмом» и своими глазами увидеть, что это такое.

Плинио, который на этот раз приехал в Париж со своей сестрой Соледад, изучавшей классическую литературу, приобрел по дешевке старенький «Рено-4», и втроем они отправились в Лейпциг к Луису.

«Путешествие в Восточную Европу явилось подтверждением того, что Гарсия Маркес видел в Чехословакии и Польше весной 1955 года: экспортированный из Советского Союза социализм был чем-то вроде смирительной рубашки, которая душила эти народы, поскольку установление этого строя исходило не из их собственных национальных интересов, а было привезено из Москвы в "чемодане", чтобы установить там социализм, не считаясь с желаниями чехов, словаков, поляков, — утверждает Дассо Сальдивар. — Особенно в Лейпциге друзья во всю мощь ощутили правоту прежних ощущений писателя» (28, 353).

Посетив в Западной Германии Гейдельберг и Франкфурт-на-Майне, они отправились в Восточную Германию, в Веймар, Лейпциг и Восточный Берлин.

Луис встретил друзей на вокзале в Лейпциге, и все вместе они пошли в привокзальное кафе. Габриель, Плинио и его сестра с недоумением озирались вокруг. Когда они сели за столик в кафе, Плинио сказал:

— Слушай, старик, почему здесь все так неуютно, в чем тут дело?

— Это длинная история, — начал Луис. Он вдруг стал очень серьезным. — Прежде всего, надо иметь в виду экономическую ситуацию, в которой восточные немцы оказались после войны...

— Карахо, немцы по ту сторону тоже пострадали в годы войны, — заметил Габриель.

— Да, но здесь играют роль определенные исторические обстоятельства. Если взглянуть на статистику и учесть опасность, которую представляет Запад, и еще надо учитывать массу других вещей... — В глубине зрачков Луиса заплясали веселые искорки, хорошо знакомые друзьям со студенческих лет. — Однако, если коротко ответить на ваш вопрос о том, что здесь происходит, а не излагать длинную историю, должен со всей прямотой заявить, дорогие т-о-в-а-р-и-щ-и, что все это — сплошное показное дерьмо!

В это время Габриель достал из нагрудного кармана сигареты, сунул одну в рот и стал искать спички. Из-за соседних столиков поднялось сразу трое мужчин, и каждый поднес ему свою дешевенькую самодельную зажигалку. Луис пояснил:

— Они видят, что вы туристы. Это знак уважения...

— А по-моему, это преклонение перед Западом, — заметила Соледад.

— За этим «уважением» кроется подобострастие, а то и просто желание извлечь выгоду, заработать пару зеленых, — уточнил Габриель.

— Ты посмотри на их лица, на то, как они одеты. Какие-то изнуренные, уставшие от всего на свете. Даже пиво свое пьют и то в какой-то меланхолии, — ответил Плинио за Луиса. — Кругом все серое. А сколько еще развалин, оставшихся от войны, в то время как Гейдельберг, Франкфурт давно отстроены заново. Блестят будто новенькие монетки. Народ веселый, раскованный, модно одетый, яркие витрины, изобилие товаров. А улицы и парки — везде такая чистота и красота. А здесь? Все мрачно, серо, скорбно, атмосфера буквально давит на тебя.

Через неделю после того, как друзья вместе с Луисом побывали в Восточном Берлине, между ними состоялся еще один разговор.

— Завтра мы возвращаемся в Париж. И если подвести итог... — начал Плинио.

— Весь этот социализм плохо кончится, — заявил Луис.

— Коньо, этого не может, не должно быть! — воскликнул Габриель.

— Мы были столько наслышаны о преимуществах по ту сторону Железного Занавеса, а оказалось... — Плинио изобразил гримасу разочарования. — Я годами слышал, как старые коммунисты — венесуэлец Теодоро Петков, испанцы Хорхе Семпрун и Фернандо Клаудин, кубинский поэт Николас Гильен и чилийский писатель Пабло Неруда — объясняли, что социализм — это попытка установления самого гуманного и демократического строя. Один Сталин не может быть во всем виноват! Он творил свой «демократический централизм» в соответствии с сознанием сына феодальной Грузии, выбравшегося из религиозного мракобесия, но ведь он опирался на широкие массы, такие же темные, как и он сам.

— Я полагаю, все получилось так потому, что социалистическая революция произошла в стране, где капитализм не достиг еще своего развития, и социалистическое государство оказалось в роли частного владельца, у которого нет ни должных знаний, ни навыков, и оно примитивно, с применением силы вынуждено подавлять свободу личности в каждом гражданине, — заключил не без грусти Гарсия Маркес.

— Вывод: экспортированный «советский социализм» не только не явился зерном, брошенным в плодородную почву и давшим буйные всходы, но превратился в стопроцентную антитезу социализму Маркса.

Действительность нанесла серьезный удар по идеализированному и весьма приблизительному представлению Гарсия Маркеса о социализме, которое утвердилось в его сознании еще в отроческие годы. Он болезненно переживал то, что ему открылось.

Как писатель и журналист, он, конечно, не мог не написать о своих впечатлениях. Правда, свои пространные репортажи: «Железный Занавес — это полосатый, красно-белый шлагбаум», «Берлин — это абсурд», «Экспроприируемые встречаются, чтобы поговорить о своих бедах», «Для чешской женщины нейлоновые чулки — это роскошь» и «В Праге такие же люди, как в любой капиталистической стране», он смог опубликовать лишь спустя пять лет, в колумбийском журнале «Кромос» («Лубочные картинки») и венесуэльском «Моменто».

В этих репортажах Гарсия Маркес изобразил Плинио под видом безработного итальянского журналиста Франко, перебивающегося случайными заработками в миланских журналах, а Соледад превратил в Жаклин, француженку азиатского происхождения, модельера по профессии.

Возьмем наугад несколько строк из репортажа «Берлин — это абсурд»: «За две недели до того, как мы оказались в Восточной Германии, мы побывали в Гейдельберге, студенческом городе Западной Германии, который поразил нас как никакой другой город Европы своей праздничной атмосферой и оптимизмом. Лейпциг тоже город университетов, но выглядит он грустным и жалким — обшарпанные дома, старые облезлые трамваи, битком набитые плохо одетыми людьми, давящая атмосфера. На полмиллиона жителей там нет, наверное, и двадцати автомобилей. Для нас было совершенно непонятно, почему народ Восточной Германии, в руках которого теперь было все: власть, средства производства, торговля, транспорт, банки, связь, — выглядит так безотрадно. Такой безысходности я в своей жизни не встречал нигде».

По возвращении в Париж у Габриеля и Плинио возникло страстное желание побывать в Советском Союзе — «Мекке социализма», но не было средств, да и возможности получить визы. «В таинственном здании советского посольства на улице Гренель меня провели через три гостиные, в каждой из которых на стене красовался портрет Ленина, и тот же чиновник, который принимал меня в первом зале, в последнем соизволил наконец сказать мне на очень плохом французском, что без официального приглашения какой-либо советской организации я визу получить не могу». Однако скоро представился случай — в 1957 году в Москве проводился Всемирный фестиваль молодежи и студентов. У представителя французского оргкомитета, который находился на площади Бастилии, ни Габриель, ни Плинио успеха не имели. Однако через Париж в Москву на фестиваль ехала группа негритянских танцоров из Колумбии, которую возглавлял писатель Мануэль Сапата Оливейя, давнишний приятель Габриеля, которого Провидение не раз посылало ему для разрешения трудных ситуаций. Недолго думая Мануэль включил обоих друзей в состав ансамбля «Целая Сапата», из которого перед самым отъездом из Боготы «выпали» саксофонист и аккордеонист.

Оказавшись в поезде Берлин—Москва не только без спального, но и без сидячего места, Габриель и Плинио стойко преодолели тридцатичасовое путешествие и компенсировали свою усталость за столиком ресторана гостиницы «Москва», наевшись до отвала черной икры.

Затем Гарсия Маркес и Плинио Мендоса оставили свою делегацию, они присоединились к группе иностранных журналистов и, как утверждает Дассо Сальдивар, пожертвовали фестивалем ради изучения «чужой жизни, ее достижений и провалов, пытаясь понять, что же такое этот рай "реального социализма", и в результате, посвятив этому занятию две недели в Москве и в Сталинграде, узнали все, что смогли» (28, 355).

В своей книге «Те времена с Габо», которая недавно вышла в свет, Плинио Апулейо Мендоса пишет: «Ту поездку я вспоминаю как вереницу утомительных, жарких дней, проведенных в атмосфере ярмарки, беспрерывного народного гулянья; на улицах, площадях, в парках, в колхозах мы были постоянно окружены толпами неотесанных людей, которые разглядывали нас с искренним любопытством; всем хотелось потрогать нас, все засыпали нас вопросами, словно мы были существами с другой планеты. Все, что мы там видели, слышали и чувствовали, казалось, было создано специально для того, чтобы опрокинуть наши самые простые представления о западном индивидуализме, в соответствии с которыми каждому полагалось иметь в отеле отдельный номер, ежедневно принимать ванну, сидеть за столиком для одного человека, или в крайнем случае для двоих, но не разделять трапезу вместе с десятью другими индивидуумами и терпеть, будь то за столом или в номере отеля, их юмор, шутки, хохот, отрыжку, полоскание рта и храп, — все это поражало наше сознание, ибо до тех пор мы не сталкивались с подобными явлениями» (20, 17).

Габриель Гарсия Маркес не отставал от своего друга. «Действительность в Советском Союзе лучше понимаешь, когда обнаруживаешь, что прогресс там развивался в обратном направлении. В то время как западная цивилизация прокладывала себе дорогу сквозь двадцатый век сенсационными открытиями в области техники, советские люди пытались в одиночестве, за закрытыми дверями решать свои жизненные проблемы. Если вы встретите в Москве нервного взлохмаченного человека, который заявляет вам, что он изобрел электрический холодильник, вы не должны принимать его за вруна или сумасшедшего: очень возможно, что этот человек действительно изобрел у себя дома холодильник, при том что на Западе это изобретение давным-давно является предметом первой необходимости». «Москвичи удивительно открытые люди, однако они проявляли потрясающую стойкость, если мы изъявляли желание познакомиться с тем, как они живут. Соглашались только те, кто считал, что живет в отличных условиях, но это, мягко говоря, было не так. По всей вероятности, жителям Москвы было запрещено приглашать к себе иностранцев. Вообще большинство инструкций были устарелыми и бесполезными, как та, о которой я только что сказал, а лозунги носили примитивный и демагогический характер. Но фестиваль был для них зрелищем — цирковым представлением, которое правительство устроило для народа, изолировав его от мира на сорок лет». «Москва похожа на самую большую деревню в мире, но дома сделаны не по человеческим меркам. Городские здания — это те же украинские избы, только увеличенные до гигантских размеров. Это как если бы строителям дали больше пространства, больше денег и больше времени, чтобы они утроили или удесятерили в размерах свое ограниченное воображение. В самом центре города встречаются деревенские дворы, где на веревках сушится белье, а женщины кормят детей грудью прямо на улицах и во дворах. Обычный трехэтажный дом в Москве — это здание высотой в пять этажей в любом западном городе, причем квартиры в нем дорогие, неудобные и претенциозные». «"Необходимо время, и немалое, чтобы сказать, кем же действительно был Сталин, — сказал мне один молодой советский писатель. — Единственное, что лично я имею против него, — то, что Сталин хотел руководить такой большой и сложной страной, как если бы она была торговой лавкой". Этот человек полагал, что дурновкусие, господствующее в Советском Союзе, тоже напрямую связано с личностью Сталина, крестьянина из Грузии, ослепленного баснословными богатствами Кремля» (XVII, 133, 141, 159, 175).

— Вот уже два дня как мы в Москве. Что скажешь, Плинио? — Гарсия Маркес попробовал лимонад и отодвинул стакан в сторону. Напиток был теплым и отдавал парикмахерской. Теперь они жили в одном из отелей недалеко от ВДНХ.

— Карахо, битком набитые столовые, капуста, плавающая в жире, или пельмени, везде нескончаемые очереди, грязно, общие туалеты — ужас! Фольклор в неперевариваемых дозах, примитивные политические лозунги и девизы, костюмы, которые, похоже, кроили кухонными ножами, железные зубы во рту чуть ли не у каждого, женские сапоги из пластика, круги под мышками от пота. Что еще? Всё плохого качества. А запахи...

— Аромат старых носков и тысячи зевков, как говорил Трумэн Капоте. — Габриель не мог оторвать взгляда от официантки, подававшей за соседним столом.

— Трудно объяснить, почему в стране, где запускают в космос спутники, нет ни одной исправной уборной. — Плинио отпил теплого пива, поморщился.

— И сколько нужно людей и времени, чтобы вычислить на счетах траекторию полета ТУ-104 или, того хуже, спутника. В госбанке я видел, как служащие считают на счетах.

— Мое поколение не знает, что это такое. В глаза не видело. Разве что в первом классе начальной школы, где преподают арифметику.

Четыре раза переводчица водила Гарсия Маркеса в Мавзолей. На Ленина он не глядел, но около саркофага Сталина пытался задержаться, однако дежурный офицер был строг. Через много лет в романе «Осень патриарха», описывая лицо и женоподобные руки главного героя, автор тщательно копировал лицо и руки чудовища из Гори.

Однажды они с Плинио ехали в театр без переводчицы. К ним в такси подсела женщина «лет шестидесяти, похожая на героиню пьесы Жана Кокто». Она говорила по-французски и, как она сказала, работала художником-декоратором в одном из московских театров. Первое, что она произнесла, была благодарность иностранным гостям за то, что в Москве появилась ВДНХ. «Этой прекрасной выставкой мы обязаны вам, — сказала она. — Ее построили, чтобы демонстрировать иностранцам наши достижения». И тут же, без всякого перехода, она заявила колумбийцам, что на самом деле строительство социализма в СССР — это иллюзия, что огромное количество людей из всех республик было уничтожено в лагерях, что, если бы Сталин был жив, мир давно бы получил третью мировую войну и что те, кого Сталин поднял из грязи, и среди них Мао Цзэдун, запретили Хрущеву дальнейшее обнародование преступлений Сталина.

Плинио спросил, кто был виновен в этих чудовищных ошибках. Она наклонилась к нам и, улыбаясь через силу, произнесла: "Le moustachu". Так она всю дорогу его и называла по-французски (усатый). Когда мы подъехали к Театру имени Горького, небольшому, но пользующемуся давней известностью, наша случайная знакомая сказала: "Мы называем его «Театром Картофелин». Его лучшие актеры лежат в земле"» (XVII, 152—153).

— Плинио, я сбился с ног, но за десять дней так и не смог найти в Москве ни одной книги Кафки. А я, между прочим, считаю, что лучшим биографом Сталина является именно Кафка.

— А я не могу понять, как это Сталин ухитрялся руководить такой огромной страной, не вылезая из Кремля. Получается, как все тут говорят, что на людях он бывал всего два раза в год, в дни праздников стоял на трибуне Мавзолея. Приемы в Кремле не в счет. Там бывали те, кто ему служил.

— Да! Он абсолютно не общался с народом! Вот тебе и на! И в то же время листок на дереве не мог шелохнуться без его вездесущей воли.

— Вот потому они и оказались в застое. Так отстать от Запада!

— Демократический централизм! Уму непостижимо. — Габо потер лоб ладонью. — Когда завод в далекой Сибири нуждается в детали, которую производит завод, находящийся на той же самой улице, директор должен запрашивать Москву. Получив разрешение на приобретение этой детали, нужно идти к директору, который, чтобы выдать ее, снова запрашивает Кремль.

О городе-герое Сталинграде, о битве за него и победе, которая явилась переломным моментом во Второй мировой войне, ни Плинио А. Мендоса, ни Гарсия Маркес не оставили никаких письменных свидетельств, за исключением описания гигантской статуи Сталина. Только она поразила их воображение.

«Его портреты были везде: на улицах и проспектах Москвы и в телеграфной конторе деревни Челюскино, затерянной за Северным полярным кругом, — пишет о своих впечатлениях Гарсия Маркес. — Его изображения красовались на общественных зданиях, в частных домах, на денежных знаках, на почтовых марках и даже на оберточной бумаге. Его статуя в Сталинграде достигает 70 метров, а каждая пуговица на френче — диаметром в полметра» (XVII, 156).

«Гигантское изваяние Сталина возвышается у входа в Волго-Донской канал; возможно, оно даже выше статуи Свободы, — пишет Плинио А. Мендоса. — Каменной рукой, вытянутой над Волгой, Сталин как бы указывает путь своей древней, необозримой, загадочной стране» (XVII, 40).

Перед отъездом они ужинали за отдельным столиком, им оставалось только собрать вещи. Дальше пути их расходились: Габо пригласили в Венгрию, а Плинио — в Польшу.

— Габо, помнишь того рабочего на заводе, где мы были? Он сказал, что его товарищи перестали бы его уважать, если бы у него была любовница? — Плинио хмыкнул. — И он же заявил, что если бы его невеста не была девственницей, он бы на ней не женился. Как думаешь, он врал или они действительно тут такие, в самой свободной стране мира?

— Свободная любовь, порожденная разгулом революции, это уже в прошлом. Если быть объективным, ничто так не походит на христианскую мораль, как мораль советская. Меня поражает другое. Сергея Эйзенштейна, большого мастера, признанного всеми ведущими кинематографистами мира, в СССР не знают.

— Сталин обвинил его в формализме, и мастер канул в воду. Вот и все! Мне тут один деятель сказал, что впервые поцелуй на советском экране появился всего лишь три года назад, в фильме «Сорок первый», год спустя после смерти Сталина.

— А Достоевского, которому на Западе поклоняется всякий читающий человек, Сталин обозвал реакционером, — Габриель поморщился, — и потому его только теперь начали издавать.

— Удивительно, как все серо кругом, как плохо одеты люди, и все в ботинках, похожих на тюремные колодки, и вместе с тем все кругом гордятся, что их ракета достигла Луны.

— А я все не могу забыть радостную рожу того англичанина, гостя фестиваля, которому в Англии никак не могли вылечить экзему. Здесь же обычный врач из гостиничного медпункта прописал какую-то мазь, и через три дня экземы как не бывало.

— Да, но не забывай, что мазь в аптеке англичанину завернули в газету. — Плинио явно был настроен более критически, чем Габриель. — И потом, когда они думают, что на Западе все дураки, их наивность граничит с глупостью. Тащить нас за сто двадцать километров от Москвы по разбитым дорогам, чтобы показать, что такое колхоз, когда по дороге мы проехали двадцать других колхозов. Это что?

— Меня там другое поразило. Даже не то, что на весь колхоз одна общая уборная, где на ящиках с дырками, как курицы, сидят и мирно кудахчут пятнадцать мужиков. Но тащить нас за сто двадцать километров, чтобы с гордостью показать очередное достижение социализма — автоматическую доилку, когда на Западе ею пользуются уже с полвека, это действительно детская наивность.

— Причем на первой корове она не сработала.

— Зато меня приятно поразила случайная встреча на улице Горького с одним парнем лет двадцати пяти, — тебя со мной тогда не было. Он остановил меня и, когда узнал, что я из Латинской Америки, сказал, что пишет диплом о всемирной детской литературе. Спросил, что я могу сказать о детской литературе в Колумбии. Я начал с Рафаэля Пьомбо, но он тут же перебил меня: «О Рафаэле Пьомбо я все знаю». Я пригласил его выпить, и за кружкой пива он буквально ошеломил меня. Он до полуночи читал мне на испанском, правда с сильным акцентом, стихи всех поэтов Латинской Америки. Ну просто ходячая антология поэзии, и не только детской. Это было колоссально, старик!

В целом двухнедельное пребывание в Советском Союзе произвело на Гарсия Маркеса отрицательное впечатление. Слишком многое его неприятно поразило. Вот еще один пример, впрочем далеко не самый отрицательный. «На семинаре по архитектуре, проходившем во время фестиваля, возникла дискуссия между западными и советскими архитекторами. Одному из них — Жолтовскому — был уже девяносто один год. А самому молодому — 59 лет. Все они являлись сталинскими архитекторами. На критику западных специалистов советские архитекторы отвечали обычным аргументом: монументальная архитектура отвечает русским традициям. Однако итальянские архитекторы доказали в своих выступлениях, что архитектура Москвы русским традициям никак не соответствует. Это скорее "китч", увеличенный в размерах и приукрашенный итальянским неоклассицизмом. Жолтовский, который учился во Флоренции и жил там тридцать лет, вынужден был это признать. И тогда произошло неожиданное: молодые советские архитекторы стали наперебой показывать свои проекты, отвергнутые руководителями-сталинистами. Многие проекты были блестящими. Это был момент, когда советская архитектура, впервые после смерти Сталина, получила новое дыхание» (XVII, 160).

— Слушай, друг, тебя зовут Габриель? Так. Из всей компании ты мне больше всех по душе. Я — Морис Мейер, журналист из Бельгии. Прошел гражданскую войну в Испании. Кроме испанского говорю по-немецки и по-английски. Знаю положение в Венгрии. Держись ближе ко мне.

Группа политических обозревателей из девяти человек ехала после фестиваля в Венгрию. В вагоне поезда Москва—Будапешт Габриель разговорился с Морисом Мейером.

— А какие у нас там могут быть трудности, Морис?

— Нам шага не дадут сделать самостоятельно, везде будут сопровождать. Никуда носа не сунешь. А программу составят так, что мы ничего не узнаем о том, что в действительности случилось в октябре и что происходит в Венгрии сейчас.

— Спасибо, что предупредил!

— Сам Янош Кадар — из рабочих, честный, добрый человек. Но он попал между молотом и наковальней. ЦК КПСС — с одной стороны, а с другой — собственный народ, который его ненавидит.

— За что? Он же сам из народа!

— Венгрия, с точки зрения советских коммунистов, жила слишком хорошо. Их венгерские единомышленники решили, по примеру Советского Союза, превратить Венгрию в индустриальную страну и выполнить пятилетку в три года. Это был абсурд! Крестьян оторвали от земли, привезли в города, превратили якобы в рабочих, но никакой квалификации у них не было, и, кроме того, никто не позаботился о том, где им жить. Стали насильно уплотнять городских жителей. Возник дефицит. То одного не хватает, то другого. Недовольных арестовывали. Бывший первый секретарь ЦК Имре Надь обратился за помощью к Западу, а народ настоял, чтобы советские войска прекратили оккупацию Венгрии. Советская армия ушла.

— И тут подняла голову реакция.

— Не только реакция. Студенты, рабочие, народ. Не тайная полиция и советское КГБ, а полицейские и военные раздавали рабочим и студентам оружие. И тогда Кадар вызвал советские войска.

— Но это было десять месяцев назад. Как сейчас живет страна?

— Вот это нам с тобой и предстоит узнать.

В августе 1957 года Гарсия Маркес пробыл две недели в Венгрии. Иногда ему удавалось — или одному, или вместе с Мейером — отрываться от «переводчиков», которых было тринадцать человек на девять членов делегации.

Вот что, среди прочего, писал Гарсия Маркес в репортаже «Я посетил Венгрию»: «Почти год спустя после событий, которые потрясли мир, Будапешт продолжает оставаться разрушенным городом. Километры трамвайных путей не восстановлены. Толпы плохо одетых людей, обозленных, подавленных, часами выстаивают в нескончаемых очередях, чтобы купить предметы первой необходимости. Многие магазины были разорены и разрушены и теперь стоят в строительных лесах. Несмотря на ужасные сообщения в западной прессе, я все-таки не предполагал, что город пострадал настолько сильно. Уцелело лишь несколько больших зданий. Как я узнал, в них укрывались люди, которые четыре дня и четыре ночи вели бой против русских танков. В Венгрию тогда вошло восемьсот тысяч русских солдат. <...> Однако венгры оказали героическое сопротивление. Дети забирались на танки и бросали внутрь бутылки с горящим бензином. Венгры, которых я видел на улицах, в трамваях, в магазинах, в кафе, на бульварах и в парках острова Маргарита, не доверяют правительству, а заодно и его гостям. <...> На улицах огромное количество проституток, которые, как и положено, берут вперед, цена — пять форинтов, то есть полдоллара. <...> Полиция не в состоянии контролировать положение в городе, люди озлоблены и живут без всяких надежд на будущее. <...> Никто не желает работать на урановых рудниках, разрабатываемых в СССР. <...> Множество случаев самосуда, стихийной расправы над агентами тайной полиции, что привело к ликвидации сорока двух процентов ее состава... На заводе, который мы посетили за два дня до отъезда из Будапешта, работают двести рабочих. Из них двадцать членов компартии. Правительство решило вооружить семь человек. Таково доверие к рабочим-коммунистам... Члены университетской группы студентов-марксистов, которые продолжают быть марксистами, но выступают против Кадара, так объяснили нам свою позицию: "Мы марксисты, потому что изучали марксизм по первоисточникам. Но мы принимали участие в октябрьском восстании, потому что одно дело — марксизм и совершенно другое — русская оккупация и политика террора, проводимая Ракоци". <...> Стены домов и заборы оклеены листовками, в которых дается наиболее верная характеристика ситуации в Венгрии: "Кадар — убийца народа", "Кадар — предатель!", "Кадар — русская легавая"» (XVII, 183—208).

Двадцать четыре года спустя Гарсия Маркес и Мендоса вспоминали свою поездку в ГДР.

«— В 1957 году мы совершили совместную поездку по Восточной Германии. Социализм не оправдал наших надежд, впечатления были мрачными. Это изменило твои политические убеждения?

— Разве ты не помнишь, впечатления от той поездки полностью изменили мою политическую ориентацию. Я тогда написал целую серию статей, впоследствии опубликованных в одном из колумбийских журналов. Двадцать лет спустя они появились в пиратском издании. Думаю, их издали не столько в интересах журналистики, сколько для того, чтобы продемонстрировать противоречия в моих политических взглядах.

— А противоречий не было?

— Не было. Я юридически оформил это издание и включил его в мое собрание сочинений, которое продается в Колумбии на каждом углу. В той книжечке я не изменил ни одной буквы. Более того, я полагаю, что именно в тех статьях изложены причины кризиса, который охватил Польшу в 1980 году, а ведь тогдашние догматики от коммунизма говорили, что мои статьи оплачены США. Замечательно то обстоятельство, что нынче эти же самые люди занимают высокие посты, оплаченные американским капиталом, хотя время подтвердило мою правоту.

— Какова была твоя точка зрения на режим так называемой народной демократии?

— Главная концепция этих статей заключалась в том, что в странах "народной демократии" не существовало истинного социализма, да и не могло существовать, учитывая путь, который они избрали. Система ценностей не отвечала природе этих стран. Это были единые для всех принципы, привнесенные Советским Союзом и насаждаемые местными компартиями, руководители которых, лишенные какого бы то ни было воображения, не могли представить себе ничего другого, как только насильно внедрять советскую схему в чужую действительность, для которой она совершенно не годилась» (XVII, 102—103).

— Мендоса у телефона. Кто это?

— Плинио, это Габо. Я еще в Будапеште. Старик, жаль, что тебя здесь не было. Звоню попрощаться. Ты когда улетаешь в Каракас?

— Завтра. Как тебе показалась Венгрия?

— Коньо! Все, что мы с тобой видели, бледнеет по сравнению с Венгрией! Старик, ты там в Каракасе не забудь, что мне тоже уже нечего делать в Европе.

— Не беспокойся, брат. Тебе куда писать — на адрес Тачии или Эрнана Виеко?

— По адресу Виеко, карахо! С Тачией уже давно все кончено.

— Так что ты говоришь, Венгрия...

— Карахо, все это не для нас!

— Значит, получается, что на деле никакого социализма нет?

— На деле выходит карикатура на тот социализм, о котором мечтали Маркс и Энгельс. Прежде всего, это никакая не диктатура пролетариата, а диктатура отдельных выходцев из него, превратившихся в бюрократов-догматиков. Советский Союз — это никакое не пролетарское государство. Мощная, вооруженная до зубов страна, где всем заправляет бюрократия, причем дряхлая и безмозглая, которая сама не замечает, во что она превратилась.

— Ты согласен с тем, что любой рядовой журналист, как я, например, может сделать вывод, что власть в СССР не имеет ничего общего с народом?

— Во-первых, ты не рядовой журналист, а я тем более, а во-вторых, ты совершенно прав. Народ не только оторван от власти, но и устал от нее и хочет перемен!

— Значит, мы с тобой съездили не зря. Ты будешь об этом писать?

— Обязательно! Когда вернусь в Париж. Только не уверен, будут ли это печатать. Общий заголовок уже есть — «Девяносто дней за Железным Занавесом».

— А я уверен, Габо, что основное зло в СССР исходит от сына грузинского сапожника.

— Не думаю, что только от него одного, но это тема философов и политологов следующего поколения. Счастливого пути, Плинио. До встречи! Буду очень ее ждать!

Сентябрь-октябрь 1957 года Гарсия Маркес провел в Париже, где писал репортажи, которые через несколько лет вошли в небольшую книжку «De viaje por los países socialistas» («О поездке по социалистическим странам»).

В Париже Гарсия Маркеса ждал Гильермо Ангуло, его друг, которому в Риме так и не удалось никого заинтересовать повестью «Полковнику никто не пишет». Однако это не помешало им обоим, вместе с Эрнаном Виеко и другими колумбийцами, гулять напропалую все то время, когда Гарсия Маркес не сидел за пишущей машинкой, кстати, привезенной им из Венгрии. Закончив работу над репортажами, он отправил их в Боготу Эдуардо Саламея Борде.

В ноябре Гарсия Маркес получил из Каракаса деньги за публикацию (по протекции Плинио Мендосы) в журнале «Моменто» (15, 22 и 29 ноября) репортажей «Я посетил Венгрию» и «Я был в России». Он отправился в Лондон, где собирался совершенствовать свой английский. Но жизнь в Англии сложилась таким образом, что писатель вынужден был снимать каморку в самом дешевом отеле в Южном Кенсингтоне, где он писал рассказы, выбирая сюжеты из романов «Дом» и «Недобрый час».

Гарсия Маркес очень рассчитывал, что сможет задержаться в Лондоне, получив деньги из Боготы от своего друга Эдуардо Саломеи за публикацию репортажей о социалистических странах в газете «Индепендьенте». Но Эдуардо Саламея, будучи человеком левых убеждений, прочитал репортажи и пришел в изумление от всего того, что довелось увидеть их автору. Он счел, что опубликование подобного материала нанесет сильный удар по левым политическим силам Колумбии, которые и без того были абсолютно беспомощны, и потому упрятал репортажи в самый дальний ящик своего письменного стола, откуда Гарсия Маркес забрал их только через два года, когда вернулся в Боготу.

Очутившись в середине декабря 1957 года в Лондоне, Гарсия Маркес не слишком хорошо представлял, что же ему делать дальше. Вновь выручил случай. Владелец и главный редактор венесуэльского журнала «Моменто» Карлос Рамирес Мак Грегор, который до сих пор ни за что не соглашался брать на работу колумбийского журналиста, неожиданно уступил настояниям Плинио Мендосы и послал Гарсия Маркесу в Лондон телеграмму с вызовом и авиабилет.

Утром, накануне Рождества, Плинио и Соледад Мендоса встречали Гарсия Маркеса в аэропорту «Майкетия». После дружеских объятий и поцелуев Плинио спохватился:

— Старик, а где твои вещи?

— А их у меня нет. Вот картонный ящик. В нем рукописи и все прочее.

Из аэропорта они сразу же поехали на малолитражке в редакцию «Моменто». Увидев бледного, истощенного, неважно одетого человека с пышными черными усами, владелец журнала усомнился, прав ли он был, поверив Мендосе, что Гарсия Маркес — это известный в Колумбии писатель и опытный журналист. Впрочем, Рамирес Мак Грегор решил не отступать и принял протеже Мендосы на должность редактора с приличным окладом. Услышав сумму, Гарсия Маркес судорожно сглотнул.

— Плинио, и вы, Габриель, прошу вас, не теряя ни минуты, займитесь подготовкой новогоднего номера. Прямо сейчас! — Хозяину не терпелось как можно скорее убедиться, ошибся он или нет.

— О чем ты сейчас думаешь, Габо? — спросил Плинио, когда они, выйдя из кабинета, спускались по лестнице. У Габриеля был отсутствующий вид.

— Я почему-то вспомнил самую долгую ночь в моей жизни. Это было в Париже. Мне негде было спать. Я усаживался на крыльцо какого-нибудь дома и клевал носом. Потом шел отогреваться к решеткам метро и все думал, карахо, только бы не повстречать полицейских. Они принимали меня за алжирца и не раз избивали, прежде чем проверить документы.

— Теперь с этим покончено!

— Еще я думаю о Мерседес. Она так долго меня ждет. Я не встречал женщины более преданной и верной.

— Так вези ее сюда!

— Вот об этом я как раз и думаю. С первой же зарплаты слетаю в Барранкилью. И еще я думаю о том, что я наконец в Каракасе, городе Боливара. И вспоминаю венесуэлку Хуану Фрейтес, жену генерала Маркоса Фрейтеса. Во времена военной диктатуры Хуана Висенте Гомеса он нашел пристанище в Аракатаке. Добрая Хуана принимала роды у моей матери, когда я родился. Хуана спасла меня, вовремя перерезав душившую меня пуповину. Потом, когда я подрос, она много рассказывала мне о Венесуэле времен диктатора Гомеса.

Они обедали в ближайшей харчевне, которую обычно посещал простой люд, и Плинио был немало удивлен, видя, с какой жадностью Габриель поглощает один бифштекс за другим. «Коньо, не мешай мне чувствовать себя дома. Сто лет не ел наших бифштексов», — заявил Габриель и заказал еще.

К вечеру Плинио и Соледад поселили Габриеля в пансионе, где обитали итальянские эмигранты, в районе Сан-Бернардино, неподалеку от дома, где Мендоса снимал просторную квартиру. Очень скоро Габриель, у которого был легкий уживчивый характер и который не брезговал ни стиркой, ни уборкой в доме своих друзей, переселился к ним.

Хозяин журнала неожиданно улетел в Нью-Йорк, и выпуск новогоднего номера практически лег на плечи Плинио и Габриеля, опыт и усердие которого в редакции сразу же оценили.

За рождественские и новогодние праздники Габо просто расцвел на глазах у своих новых друзей. Писатель объяснил это тем, что он, «ощутив вкус и аромат гуайаябы, чувствовал себя так, будто родился заново».

В первый свободный день, 1 января 1958 года, Плинио и Соледад решили отвезти Габриеля на пляж, чтобы «слегка прикрыть загаром европейскую бледность». Габриель, зайдя за своими друзьями, сказал им, что проснулся с предчувствием какой-то беды, от которой им придется спасаться бегством. Был полдень, и не успел Габриель договорить, как весь город услышал рев военных самолетов и грохот зенитных батарей. Летчики военно-воздушной базы в Маракае, восставшие против диктатора Переса Хименеса, обстреливали президентский дворец «Мирафлорес».

Мятеж был подавлен, однако революционная обстановка в стране вынудила диктатора оставить Венесуэлу. 23 января Перес Хименес сбежал к своим покровителям в США.

Три недели продолжались стихийные выступления против диктатуры, шли аресты, лилась кровь. В один из дней, — к счастью, ни Плинио, ни Габриеля в редакции не было, — полицейские увезли весь персонал в Комитет национальной безопасности, а журнал закрыли и опечатали здание редакции.

Но не прошло и двух часов, после того как стало известно о бегстве диктатора, а Плинио и Габриель уже были в редакции и по городскому радио оповещали сотрудников журнала и рабочих типографии о возобновлении издания.

На следующий день они вдвоем отправились во дворец «Мирафлорес» за материалом.

На улице их остановил патруль бойскаутов, который сообщил, что пять минут назад у самой площади была обстреляна машина, в которой ехала женщина с ребенком. Оба убиты. Нелепая смерть.

«Габо откинулся на спинку сиденья и не произнес ни слова, — вспоминает Плинио Мендоса. — Ни один мускул не дрогнул у него на лице. С таким же каменным лицом он садился в самолет.

Со временем я понял, что ныне исчезнувший страх, от которого в те времена его лицо делалось мертвенно-бледным, был связан с его литературным призванием: он не мог позволить себе погибнуть, не написав то, что чувствовал себя обязанным написать. Каждый раз перед посадкой в самолет он должен был основательно выпить. После успеха "Ста лет одиночества" и особенно после появления на свет "Осени патриарха" он перестал бояться опасности.

Нынче он садится в самолет, как в такси» (20, 54).

— Знаешь, Габо, я все больше склоняюсь к мысли, что поспешный отлет Мак Грегора в Нью-Йорк, якобы на встречу Нового года, связан с тем, что он знал о готовившемся мятеже пилотов базы Маракай. Он струсил! — Друзья сидели за ужином в доме Плинио.

— Ну и фиг с ним! Это даже к лучшему. Будь он здесь, карахо, нам бы никогда не выпустить такого номера журнала. В страну вернулась демократия. — Габриель обсасывал куриную ножку.

— Ты опасался, разойдется ли стотысячный тираж, Плинио. — Соледад чувствовала себя соучастницей происходящего. — Я специально сегодня ездила по киоскам и видела, как бойко раскупается номер. Только за сегодняшний день я слышала четыре хвалебных отзыва. А какие удачные иллюстрации! Люди покупают журнал, чтобы сохранить его на память о событиях.

— Но мы его сделали за сорок восемь часов, и практически вдвоем. Габо удивил всех, так здорово он работал. Боюсь только, что за революционную передовицу Мак Грегор сильно прогневается на нас.

— Победителей не судят. Ему никогда не удавалось распродать более пятидесяти тысяч. — Габриель бросил салфетку на стол. — Прилетит и нас поздравит!

— Вот уж этого ты от него не жди.

— Неважно, Плинио, все равно сегодня ваш журнал наиболее читаемый и наиболее популярный в Каракасе. Я же говорю, многие будут хранить его как исторический документ. — Соледад видела, что брат очень доволен.

А вот как сам Плинио, беседуя с Гарсия Маркесом в 1981 году, вспоминал те события.

— Ты помнишь тот самолет?

— Какой самолет?

— Который мы видели над Каракасом в два часа ночи 23 января 1958 года. Мы тогда стояли на балконе моей квартиры в Сан-Бернардино: два красных огонька двигались на небольшой высоте над совершенно пустынным городом. Был комендантский час, но никто в городе не спал: все с минуты на минуту ждали падения диктатуры.

— Самолет, на котором бежал Перес Хименес.

— Самолет, положивший конец восьмилетней диктатуре. Позволь тебе напомнить, именно тогда у тебя зародилась идея написать книгу о диктаторе; роман «Осень патриарха» появился шестнадцать лет спустя, после двух черновых вариантов. А на борту того самолета был диктатор с женой, дочерьми, ближайшими друзьями и министрами. Лицо его дергалось от нервного тика, и он был взбешен, поскольку его адъютант в спешке забыл у самолета, когда они поднимались по веревочной лестнице, чемоданчик с одиннадцатью миллионами долларов. А потом по радио объявили о падении диктатуры, и начался праздник. ...Мы побывали в Министерстве обороны, которое было похоже на крепость и где на стенах коридоров висели плакаты: «Все, что вы здесь видите и слышите, навеки останется здесь!» Мы посетили и «Мирафлорес», старинный дворец колониальной постройки, с фонтаном и цветочными клумбами посредине патио, где ты разговорился со старым мажордомом, который служил во дворце еще со времен диктатора Хуана Висенте Гомеса. У Гомеса были большие усы и татарские глаза. Он происходил из крестьян и умер в своей постели, после того как железной рукой правил страной почти тридцать лет. Мажордом рассказывал тебе о генерале, о том, что он любил спать в гамаке в часы сиесты, о его любимом бойцовом петухе. Рассказы мажордома натолкнули тебя на мысль написать роман?

— Нет, это произошло в тот день, когда правительственная хунта заседала в президентском зале во дворце «Мирафлорес». Прошло два или три дня после падения диктатуры Переса Хименеса, ты помнишь? Мы все, журналисты и фотокорреспонденты, сидели в приемной президента. Было около четырех утра, когда внезапно открылись двери и мы увидели, как оттуда, пятясь, выходит офицер в полевой форме. Он был в сапогах, заляпанных грязью, а в руках держал короткоствольный пулемет. Лавируя между журналистами...

— И продолжая пятиться...

— ...он направил оружие на дверь зала. На ковре оставались комья глины с его сапог. Сбежав с лестницы, он сел в машину, помчался в аэропорт и навсегда улетел из страны. В тот момент, когда офицер вышел из зала, где совещались и спорили члены нового правительства, я как-то особенно остро почувствовал, в чем состоит таинство власти.

— Прошло несколько дней, мы ехали на машине в редакцию журнала, и вдруг ты сказал: «Еще никто до сего времени не написал роман о латиноамериканском диктаторе». Роман «Сеньор президент» Астуриаса был не в счет, мы оба считали его никудышным.

— Он действительно никуда не годился.

— Я помню, ты тогда увлекся чтением биографий латиноамериканских диктаторов. Ты был так увлечен. Находил их безумными. Каждый раз за ужином ты рассказывал нам очередную историю о каком-нибудь диктаторе (XVII, 83—84).

— С каждым днем, Плинио, у меня зреет мысль, что я непременно должен написать роман о диктаторе, и чем раньше, тем лучше. — Гарсия Маркес только что отправил в набор отредактированную статью, под которой не поставил своей фамилии. В журнале «Моменто» он это делал часто. — Сегодня проснулся и отчетливо вспомнил все, что рассказывала мне в Аракатаке Хуана Фрейтес о диктаторе Гомесе.

— А кто она такая?

— Я, кажется, говорил тебе о ней. Это жена генерала Маркоса Фрейтеса, главного оппозиционера Гомеса. Фрейтес был вынужден покинуть Венесуэлу и жил в Аракатаке. А его жена, добрейшая женщина, не только принимала участие в моем появлении на этот свет, но и была моей литературной повитухой. Власть как таковая, безудержная и бесконтрольная, и одиночество во власти — вот о чем надо сказать. Старый и дряхлый диктатор остается один во дворце, где по комнатам бродят коровы!

— А я вот думаю о нашем хозяине. Он вот-вот прилетит из Нью-Йорка. Устроит он нам разнос или будет благодарен?

— За что же разнос? Мы подняли ему тираж журнала.

— Мы недаром зовем его между собой «Безумный Мак Грегор». На него как найдет! Но если он нас похвалит, ты сможешь отпроситься в Барранкилью. Думаю, Габо, сейчас самая пора, чтобы забрать сюда Мерседес.

— Рамирес Мак Грегор — типичный латиноамериканский чиновник, он хоть и с дипломом, но дела, которым занимается, толком не знает, а свою некомпетентность прикрывает начальственным видом.

Владелец журнала «Моменто», который, в отличие от других руководителей печатных изданий Каракаса, по сути дела, бежал от возможных неприятных последствий, по возвращении из Нью-Йорка похвалил Мендосу и Гарсия Маркеса. Он сделал вид, что в Нью-Йорке был с теми, кто руководил из США восстанием против диктатора. Но возросший авторитет своих сотрудников не вызвал у него восторга. «Вы знаете, как в Каракасе называют мой журнал? — спросил Мак Грегор на другой день и сам ответил: — Журнал иностранного легиона. Одни колумбийцы и баски! Я хочу взять на работу двух венесуэльцев в качестве моих помощников. Вы будете им подчиняться!»

Венесуэльцы оказались разумными, покладистыми людьми и не мешали работать. Один из них, Луис Эррера, годы спустя стал президентом Венесуэлы.

В предпоследнюю неделю марта 1958 года Гарсия Маркес попросил у Мак Грегора разрешения отлучиться на четыре дня и улетел в Барранкилью.

Приготовления к свадьбе были недолгими, однако Габриель, в темном костюме и в галстуке стоя на пороге церкви среди родных и друзей, должно быть, хорошо понял, чего стоило Мерседес тринадцатилетнее ожидание этого дня. Он полтора часа ждал свою невесту у входа в церковь Вечного Спасения, и друзья говорили, что никогда раньше не видели Габриеля таким собранным и напряженным. А Мерседес опоздала только потому, что портнихе пришлось подгонять подвенечное платье. Отец писателя, Габриель Элихио Гарсия, вспомнил, как тридцать два года назад он так же нервничал, поджидая опаздывавшую к венчанию будущую мать Габриеля.

Бракосочетание Габриеля Хосе Гарсия Маркеса и Мерседес Ракель Барча Пардо состоялось в пятницу, 21 марта 1958 года, а медовый месяц молодые провели в Каракасе, куда уже в воскресенье они улетели самолетом из Барранкильи.

Мерседес родилась 6 ноября 1932 года в селении Маганга, расположенном среди тропических болот на берегу реки Магдалены, в семье арабского аптекаря, выходца из Александрии, и уроженки Колумбии. Училась Мерседес в разных религиозных школах, но последние два года, перед получением в 1952 году диплома бакалавра, в светской школе города Медельин и везде была одной из лучших учениц. Затем, до замужества, она жила в доме родителей и работала продавщицей в аптеке отца. Ее мечте стать биологом не суждено было сбыться.

— Мерседес, я безумно счастлив, девочка. Все, что было до тебя, карахо, только укрепляло мою веру в то, что лучше тебя мне никого не найти. — Габриель привлек к себе жену и поцеловал.

За окнами самолета никогда не было такого голубого неба. Лайнер, мерно гудя, увозил молодую пару навстречу будущему.

— Я знаю, никакая другая женщина не стала бы ждать столько лет. А ведь ты так красива! Представляю, сколько у тебя было претендентов!

— Не так уж много. — Мерседес улыбнулась. — Зная, что я дала тебе слово ждать, многие даже и не пытались ухаживать за мной.

— Я очень виноват перед тобой, но мое материальное положение не позволяло мне решиться. Хочешь, признаюсь? Когда я ждал тебя у церкви и прошел уже час после назначенного времени, а тебя все не было, я готов был разбить себе голову о стену. Самудио и Фуэнмайор, да и Варгас, это видели. Они буквально удерживали меня под руки. Но теперь я сделаю тебя счастливой, Мерседес. Не сразу! Я закончу роман «Дом» и первым напишу книгу о латиноамериканском диктаторе. Знаешь, я хорошо пишу, но мне не везет с издателями. Потому что я пишу не так, как все. Ты принесешь мне удачу! А в сорок лет я создам мой лучший роман, он затмит всех и вся! Только тебе надо еще подождать. Я знаю — ты это умеешь. Та книга сделает нас и наших детей самыми счастливыми на свете. Клянусь, ты ни в чем не будешь нуждаться!

В самом конце романа «Сто лет одиночества» примерно такой же разговор происходит между Амарантой Урсулой, которую автор называет «таинственной и прекрасной, словно змея с берегов Нила», и бельгийцем Гастоном. А в марте 1958 года Мерседес Барча, как любая другая арабская женщина, готова была служить своему мужу и не ведала, что с того дня ей суждено играть решающую роль в судьбе будущего писателя; она заняла свое место в ряду женщин его жизни: мать Луиса Сантьяга Маркес, которая родила его на свет; бабушка Транкилина Игуаран Котес, которая «с невозмутимым лицом» рассказывала ему самые невероятные истории; тетка Франсиска Симодосея Мехия, которая его вырастила и научила видеть мир; венесуэлка Хуана Фрейтес, которая спасла его в момент появления на свет; первая учительница Роса Елена Фергюсон, которая научила его читать и привила любовь к поэзии, и английская писательница Вирджиния Вулф, которая открыла ему путь к пониманию природы его собственного таланта. Всем, что написано, Габриель Гарсия Маркес во многом обязан своей жене Мерседес, которой он посвятил два лучших своих произведения.

В своей книге Плинио Мендоса говорит о том, что все друзья Габо знали, какую огромную роль играет Мерседес в его жизни. На вопрос, как удалось им создать такую прекрасную семью, Гарсия Маркес рассказывает: «Я познакомился с Мерседес в Сукре, где жили наши родители и куда мы приезжали на каникулы. Наши отцы были друзьями с юных лет. Однажды на танцах — ей тогда было всего тринадцать лет — я сделал ей предложение. Думаю, я сказал это, просто соблюдая условности, необходимые в те времена, чтобы обзавестись невестой. И она должна была это понять, тем более что виделись мы потом редко и всегда случайно, однако, думаю, мы оба знали, что рано или поздно условности обретут под собой реальную почву. Как это и случилось более десяти лет спустя. Мы никогда не были помолвлены, просто терпеливо и без томления ждали того, что было нам предназначено. За двадцать пять лет совместной жизни у нас не было ни одной серьезной размолвки. Наверное, это оттого, что мы оба смотрим на вещи так же, как и до брака. Семейная жизнь — дьявольски трудное дело, которое каждый день начинаешь сначала, и так всю свою жизнь. Живешь в постоянном напряжении, и порой это так утомительно, но тем не менее стоит того. Персонаж одного из моих романов говорит об этом так: Любовь ведь тоже надо понимать"» (XVII, 21—22).

Поначалу у Мерседес не все ладилось с домашним хозяйством: рис подгорал, молоко убегало, мясо пережаривалось. Габриель, за свою долгую холостяцкую жизнь поднаторевший в стряпне, сам научил готовить молодую жену. Очень скоро она, как Урсула Игуаран из романа «Сто лет одиночества», взяла бразды правления в свои руки, и тесноватое холостяцкое жилище, где все всегда было перевернуто вверх дном, превратилась в уютную квартиру. Вскоре молодые супруги сняли более удобное жилье в том же районе, поблизости от дома Плинио.

Особенно внимательно Мерседес относилась к рукописям мужа. Она аккуратно сложила страницы романа «Полковнику никто не пишет», кипу разрозненных листов невероятно пухлого романа «Дом», сложила отдельно оконченные и начатые рассказы, а когда дошла до толстой пачки, перетянутой синим галстуком в полоску, спросила мужа: «Габо, а это что такое?» Муж ответил: «О, милая, будь осторожна! Это роман о том времени, когда дома в Сукре были обклеены листовками. Ты тогда была маленькая, но должна это помнить. У книги еще нет названия, но это стоящая книга!»

В то время Гарсия Маркес был так занят в журнале «Моменто», что почти не работал над прозой. Но его репортажи и статьи в журнале, такие как «Келли выходит из тени», «Только двенадцать часов для спасения», «Поколение преследуемых», «Духовенство в борьбе», «Каракас без воды», «Колумбия: выборы начинают играть свою роль» и многие другие, были убедительны и мастерски написаны и, кроме того, всегда были посвящены самым наболевшим проблемам. В Каракасе Гарсия Маркес также был признан высокопрофессиональным журналистом.

— Послушай, старик, у меня есть блестящая идея. Газета «Насьональ» объявляет конкурс на лучший рассказ и лучший репортаж. Мы оба можем отхватить по первой премии. Главный редактор, Мигель Отеро Сильва, — человек левых взглядов. Наш человек!

— Старое корыто, брюзга. Мне не понравилась «Хоральная элегия Андресу Элою Бланко». Он пишет, как писали сто лет назад.

— А я уверен, обе первые премии — наши! Я напишу репортаж о жизни и приключениях Густаво Мачадо.

— Думаешь, если Мачадо — основатель компартии, Отеро Сильва клюнет? Густаво, между прочим, выходец из аристократической семьи...

— А я хорошо напишу! А у тебя столько готовых рассказов!

— Так и быть, Плинио! Коньо, я согласен. Мы выиграем! Только я пошлю новый рассказ. Напишу за эту ночь. Я вижу, как по улицам Аракатаки вдет женщина с букетом цветов и ведет за руку девочку. Она приехала в эту страшную жару, чтобы положить цветы на могилу сына. В Аракатаке все говорили, что она мать вора в законе. Я назову рассказ «Сиеста во вторник».

Многие годы спустя не только сам писатель, но и все его многочисленные критики считают «Сиесту во вторник» лучшим рассказом Гарсия Маркеса. Однако на конкурсе газеты «Насьональ» ни этот рассказ, ни репортаж Мендосы не обратили на себя внимания Мигеля Отеро Сильвы.

Между тем друзей ждали более крупные неприятности. 15 мая 1958 года в Каракас прилетел вице-президент США Ричард Никсон. Когда машина Никсона проезжала по бедным кварталам города, в нее летели камни, палки, а люди плевали ей вслед. Не будь на улицах полиции, Никсона могли и убить. К берегам Венесуэлы даже были направлены корабли военно-морского флота США.

Владелец «Моменто» поспешил в написанной им передовой заверить Соединенные Штаты Америки в своих верноподданнических чувствах и принести извинения. Отдав в набор передовицу, Мак Грегор не поставил под ней своей подписи. Это сделали Плинио Мендоса и Гарсия Маркес. Когда номер вышел, хозяин пришел в бешенство и в разговоре с Мендосой едва не дошел до рукоприкладства. Мендоса выругался, сказал, что отказывается работать в журнале, хлопнул дверью и ушел. На лестнице он встретил Габриеля.

— Козел Мак Грегор! Он, конечно, взбесился. Но, карахо, если бы журнал обвинили в том, что он стелется перед Штатами, он бы тут же свалил всю вину на нас. А теперь ему самому придется держать ответ. Вот он и брызжет слюной! Я послал его куда следует!

— Я пошлю его туда же. Коньо, он еще не знает, с кем имеет дело!

— Перебьемся, Габо. Походим наконец по театрам, в кино, по книжным магазинам, почитаем книги, покупаемся в море...

— А я насочиняю рассказов... Будет в портфеле еще одна книга.

Вместе с ними журнал в знак солидарности покинули почти все сотрудники редакции, и Мендоса после месячного отдыха принялся всех устраивать на новую работу.

За лето и осень 1958 года Гарсия Маркес написал рассказы «Один из тех дней» (опубликован в январе 1959 года в журнале «Атлантико», Барранкилья), «У нас в городке воров нет», «Вдова Монтъель», «Искусственные розы» и «Незабываемый день в жизни Бальтасара». Все эти рассказы вошли в сборник «Похороны Великой Мамы».

В это же время писатель принимал активное участие в деятельности местного литературного кружка «Сардио», в который входили такие венесуэльские писатели, как Сальвадор Гармендия, Адриано Гонсалес Леон, Рамон Паломарес, Луис Гарсия Моралес, Франсиско Перес Пердомо. Группа «Сардио» собиралась для литературных дискуссий в кафе «Ирунья».

Однако теперь, когда писателю приходилось обеспечивать не только себя, но и жену, он все время торопил Плинио Мендосу с поисками работы.

Мендоса, переговорив с владельцем мощного газетного картеля Каприлесом, в одном из журналов которого Гарсия Маркес сотрудничал еще в бытность в Париже, получил согласие хозяина. Надо было поднимать престиж журнала «Венесуэла графика», весьма поверхностного и легковесного, за что его называли в народе «Венесуэла порнографика». И потому Капри-лес не возражал против того, чтобы принять на работу в качестве шефа-редактора Гарсия Маркеса. Главный редактор журнала, практичный франтоватый каталонец, над рабочим столом которого висел плакат: «Самая быстрая мысль — это ножницы», быстро рассудил, что, поскольку Гарсия Маркес не страдает привычкой всегда подписывать свои материалы, ему это будет только выгодно, и принял Гарсия Маркеса с распростертыми объятиями. Габриелю же не приходилось выбирать — надо было зарабатывать на жизнь.

Сам Мендоса устроился писать передовицы в новой газете Каприлеса «Мундо» («Мир»).

— Это немыслимо! Колоссально! Неужели это не сон! Партизанские отряды победили огромную армию диктатора. — Плинио захлебывался от восторга.

— Я думаю, время диктаторов кончилось! Хуан Доминго Перон в пятьдесят пятом, Мануэль Одрия в пятьдесят шестом, затем наш горилла Густаво Рохас Пинилья в пятьдесят седьмом, вслед за ними, здесь, Маркое Перес Хименес и теперь сержант, назначивший себя генералом, Фульхенсио Батиста! — Габриель даже порозовел, что бывало с ним крайне редко. — Вот что нужно Латинской Америке!

Они сидели на балконе квартиры Гарсия Маркеса, пили ром за победу революции Фиделя Кастро и смотрели, как внизу под несмолкаемые гудки ехали по улице автомобили, украшенные кубинскими флажками.

— Это тебе не буржуазия, не олигархи спихнули диктатора и сами пришли к власти. Это народ, студенты!

— Именно это меня и радует. Во главе революции, карахо, стоят люди с университетскими дипломами. Они не будут молиться на диктатуру пролетариата, они создадут новый строй! А ты помнишь, Плинио, как Николас Гильен в Париже говорил нам, ухмыляясь, что, мол, есть на Кубе один молодой адвокат, совершенно сумасшедший?

— Теперь небось Николас у этого сумасшедшего будет просить пост министра культуры.

— Коньо, Плинио, друг ты мой, нам надо придумать, как махануть на Кубу! Я ведь знаком с Фиделем.

Случай скоро представился. В Каракас па военном самолете прибыл представитель Фиделя Кастро, чтобы отвезти венесуэльских журналистов в Гавану на процесс «Правосудие Свободы». Победитель Батисты собирался публично судить приспешников диктатора, объявленных им военными преступниками, чьи руки по локоть в крови. 18 января 1959 года, когда завредакцией журнала «Венесуэла графика» приводил в порядок свой рабочий стол, собираясь идти домой, в редакции появился один из соратников Фиделя Кастро по «Движению 26 июля», силы которого и вынудили Батисту бежать из Гаваны в Доминиканскую Республику, где правил диктатор Трухильо.

Кубинцу не надо было дважды объяснять причину своего прихода. Гарсия Маркес в ответ лишь сказал: «Минутку, я только позвоню своему приятелю». Услышав голос Плинио, Габриель прокричал в трубку: «Карахо, Плинио, засовывай в чемодан пару рубашек и дуй ко мне. Сегодня мы улетаем на Кубу. Нас приглашает Фидель!»

Летели на стареньком двухмоторном самолете, который трясся, как в лихорадке. Коллеги пили, смеялись и шутили, что они трясутся, как на лошадках ярмарочной карусели, но Гарсия Маркесу было не до смеха. Время, когда он перестал бояться самолетов, еще не пришло, и он сидел зеленый от страха. Плинио пытался было как-то отвлечь друга, но тот, увидев, что за окном еще и разыгралась гроза, ответил: «Вот женишься, тогда узнаешь, что это за штука!»

В Гаване всех латиноамериканских журналистов поселили в роскошных номерах шикарного отеля «Ривьера», где прежде снимали номера американские миллионеры и самые богатые туристы из Европы.

Возможно, как считает Плинио Мендоса, будущий лауреат Нобелевской премии именно там впервые ощутил, что такое власть денег, и понял, что человек может жить и в иных условиях, нежели те, которые были ему до сих пор знакомы.

Суд состоялся на стадионе. Судили полковника Coca Бланко, на совести которого были расстрелы крестьян, оказывавших помощь повстанцам Кастро.

Гарсия Маркес, Плинио Мендоса и многие другие иностранные журналисты по просьбе жены и дочерей осужденного подписали прошение о пересмотре решения суда. Никто не сомневался в виновности подсудимого, и смертный приговор, скорее всего, был справедливым, но по ходу судебного процесса неопытным трибуналом были допущены отступления от закона. Жажда революционного возмездия превратила судебный процесс в карнавальное шествие смерти.

Суд и приговор трибунала произвели на обоих колумбийских журналистов неизгладимое впечатление. Гарсия Маркес никогда не упоминал об этом прямо, однако есть косвенные свидетельства того, что все произошедшее на стадионе вызывало у него содрогание» (28, 380).

Здесь уместно вспомнить, что первый вариант романа «Осень патриарха» представляет собой нескончаемый монолог диктатора во время публичного суда над ним, который происходит на стадионе. И вместе с тем в статье Гарсия Маркеса «На ум не приходит ни один заголовок», опубликованной в кубинском журнале «Каса де лас Америкас» в январе 1977 года, писатель рассказывает о своем первом визите в Гавану, но даже не упоминает о процессе над Coca Бланко.

Сальдивар пишет в своей книге: «Вопреки неизгладимому впечатлению, которое произвел на них этот "римский цирк", оба журналиста через четыре дня вернулись в Каракас в прекрасном расположении духа, готовые внести свой скромный вклад в дело кубинской революции, объявившей своей целью установление справедливости, мира, демократии, равенства, права на образование, права на бесплатное медицинское обслуживание, и, в качестве главной цели, создание "нового человека" Латинской Америки».

— Всякая революция — это праксис1, а там, где идет ломка, льется кровь, — произнес Гарсия Маркес. Они возвращались в Каракас на американском авиалайнере.

— Куба хоть и маленькая страна, остров, но Фидель — деятельный и образованный человек. Примеру Кубы могут последовать и другие страны Латинской Америки, — заметил Плинио.

— Остров-то остров, но под боком у янки.

— Я тоже думал: как на все это посмотрит Госдепартамент США? — Плинио, по примеру Габриеля, выпил рюмку рома.

— В том-то и дело! Помнишь человека в белом халате в президентском дворце? Мы слушали выступление Фиделя. Этот человек был врач.

— Тот, что сказал мне: «Бедная Куба теперь в руках этого паяца!»

— Он самый. А мне он на ухо сообщил, что Фидель победил Батисту на деньги ЦРУ. Американцам, мол, надоел Батиста, его надо было сменить, потому они и перестали его поддерживать. Но ведь революция Фиделя — подлинно народная!

— Для янки демократия — это, так сказать, для внутреннего пользования, вне своей страны — они всегда агрессоры, грабители. Они всегда и везде поддерживали только реакционные режимы.

— Вот и я говорю, так просто это не кончится. У них на Кубе вложены огромные капиталы. Коньо, а ведь по всему видно — Фидель наложит на них лапу. И правильно сделает!

— Меня радует, что у него нет никакой идеологии и что он не собирается идти по пути стран Восточной Европы. Фиделя не связывают догмы, но он клятвенно обещает вытащить свою страну из ямы наших всеобщих бед: любая страна Латинской Америки — это бедность, невежество, высокая смертность, коррупция, привилегии для богатых, несправедливость, засилье военщины.

— В общем, я за него!

— И я — руками и ногами!

В конце февраля Плинио вернулся на родину, а Гарсия Маркес остался работать в журнале «Венесуэла графика» и по ночам, следуя своему железному расписанию, редактировал повесть «Полковнику никто не пишет» и рассказы, из которых уже складывалась отдельная книга.

По возвращении из Гаваны Габриель получил сразу два письма от своего верного друга Альваро Мутиса, который жил тогда в Мексике. Мутис писал, что Мексика не только живописна и полна исторических достопримечательностей, это страна, где бьет ключом культурная жизнь и где Гарсия Маркес сможет наконец развернуться в области кино и осуществить свою давнюю мечту. Габриель загорелся было идеей переезда, но тут оказалось, что сам Альваро Мутис за левые взгляды попал в мексиканскую тюрьму.

— Я тебе говорю, куате2, уже не первый раз, меня послал сам Фидель — организовать во всех странах Латинской Америки революционные агентства Пренса Латина. — Мексиканец выговорил все это с трудом — после вчерашней попойки у него пересохло во рту и дрожали руки.

Плинио попросил бармена побыстрее приготовить двойную порцию джина с тоником и лимоном.

— А чем будут заниматься агентства Пренса Латина? — спросил Плинио, как говорится, для поддержания разговора, поскольку не верил ни единому слову еще не протрезвевшего мексиканца — Карамба! Как ты не понимаешь, надо разнести вдрызг империалистическую монополию на новости. Для этого я и прилетел. Надо завербовать лучших колумбийских журналистов. Они смогут! А мне сказали, куате, что ты и есть один из них. И ты будешь заведовать агентством. — Мексиканец полез во внутренний карман пиджака и вынул пачку долларов. — Вот, куате, — он сделал большой глоток джина, — здесь десять тысяч. Это тебе на первое время. Открывай офис!

Плинио не сразу нашелся что сказать:

— Послушай, у меня есть друг, он еще лучший журналист, чем я, но он в Венесуэле...

— Ты будешь отвечать за агентство, а он будет редактором!

— Но получать зарплату мы будем одинаковую.

— Это твое дело. Звони ему прямо сейчас.

Плинио так и поступил, и через три дня, в конце апреля, Габриель и Мерседес уже в аэропорту Боготы «Дорадо» узнали, зачем Плинио вызвал Габриеля. Лицо Габриеля расплылось в улыбке.

— Кохонудо!3 — сказал он и обнял друга.

На деньги, которыми они располагали, друзья сняли солидно обставленный офис в самом центре города, на 7-й каррере, между 17-й и 18-й улицами, напротив престижного кафе «Тампа». И к ним повалили все, кто жил мечтой о революции в Колумбии. Тайная полиция взяла их на заметку.

Работа была несложной: получать по телетайпу новости из Гаваны и отправлять туда информацию о событиях в Колумбии. Помимо информации о текущих событиях, Гарсия Маркес отправил на Кубу в сокращенном виде репортажи, относившиеся ко времени, когда он работал в газете «Эспектадор». Однако скоро из Гаваны потребовали отчет о количестве кубинских новостей, появившихся в колумбийской прессе. Друзьям пришлось засучить рукава, поскольку местные редакции газет и журналов, по мере того как кубинская революция все больше «забирала влево», все меньше были заинтересованы в публикации новостей с Острова.

«В то время Гарсия Маркес чувствовал себя вполне счастливым: он был молод, но уже известен как блестящий журналист и самобытный писатель, у него была хорошая работа и вполне приличный заработок», — пишет о тех временах Сальдивар (28, 382).

Кроме того, он впервые в жизни жил в дорогой, благоустроенной квартире, а рядом была Мерседес — кроткая красавица жена. 24 августа 1959 года она родила Габриелю первого сына, Родриго Гарсия Барча.

Примерно в это же время на первом фестивале колумбийской книги роман «Палая листва» обратил на себя внимание читающей публики, и Гарсия Маркес, подписывая экземпляры читателям, впервые остро почувствовал, что такое авторская гордость.

В это время Гарсия Маркес много занимался изучением политической истории своей страны и революционной Кубы.

— Габо, я вижу, ты в последнее время даже не дотрагиваешься до художественной литературы — Диккенс, Флобер, Фолкнер, Грэм Грин, Вулф так и стоят на полке. — Мерседес, уложив сына спать, вошла в кабинет мужа.

— Мой милый «священный крокодил», я всегда знал, что ты у меня умница. Ты не поверишь, не далее как вчера я вдруг подумал, что мое увлечение политикой в конечном счете может, не дай бог, повлиять на мои литературные взгляды. Вернее, на мою концепцию: мистическая реальность и мистика реальная, как жизнь.

— И я боюсь, что жизнь, которую ты сейчас ведешь, может, как бы это тебе сказать...

— Исказить мою литературную позицию.

Габриель поднялся с кресла и поцеловал жену.

— На днях я закончил писать последний рассказ для сборника, который называется «Похороны Великой Мамы». И так же будет называться весь сборник. У меня уже готовы рукописи трех книг. Им не страшны мои политические увлечения.

— Ты как-то говорил мне, что мечтаешь оставить Пренса Латина, вернуться в Барранкилью и там открыть свою киношколу.

— О да! Карахо, это было бы прекрасно! Что-то вроде Экспериментального кинематографического центра в Риме. Когда я в последний раз был в Барранкилье, мы с Альваро Сепеда много говорили об этом, и сейчас он занимается организацией Федерации киноклубов Колумбии. Мы решили, что это будет началом.

Однако в той поездке писателя в Барранкилью, в сентябре 1959 года, вопросы о создании федерации и киношколы оказались не главными. Там неожиданно решился наконец вопрос с изданием повести «Полковнику никто не пишет».

Еще в конце 1957 года столичный колумбийский журнал «Мито» («Миф») опубликовал повесть «Полковнику никто не пишет», но публикация не вызвала интереса у издателей. А вот кое-кому из читателей повесть понравилась; среди них был Альберто Агирре, известный адвокат, страстный кинолюбитель, владелец книжного магазина, иногда выступавший и в роли издателя.

— Что с тобой? — спросил Агирре Гарсия Маркеса. Габриелю только что принесли телеграмму, он прочитал ее и побледнел.

Они сидели вдвоем в кафе лучшего отеля города «Прадо» и завтракали.

— Моя жена Мерседес сообщает из Боготы, что владелец дома, где мы живем, грозится отключить свет, воду и газ. Коньо, требует шестьсот песо, а у меня их нет. Не знаю, что делать.

Агирре задержал взгляд на бледном, худом лице Габриеля и сказал так, словно в этом не было ничего необычного:

— Габо, я хочу издать твоего «Полковника».

— Да ты что, Альберто? Ты что, сумасшедший? — спросил в изумлении Габриель. — Ты же прекрасно знаешь, в Колумбии книг не покупают. Ты вспомни, что было с «Палой листвой». В первый день купили пять книг. Все покупатели — мои друзья. И больше не покупал никто.

— А я говорю тебе, что твоя повесть мне очень понравилась. А раз так, я не только издам «Полковника», но и выплачу тебе аванс. Я тебе буду должен восемьсот, а сейчас выпишу чек на двести песо.

Гарсия Маркес даже вскочил со стула. Друзья ударили по рукам.

Примечания

1. Действие или сумма действий, направленных на переделывание мира.

2. Дружище (исп.).

3. Сленговое восклицание, выражающее одобрение в превосходной степени (исп.).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Яндекс.Метрика Главная Обратная связь Книга гостей Ссылки

© 2017 Гарсиа Маркес.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.