Главная
Новости
Биография
Хронология жизни
Премии и награды
Личная жизнь и семья
Друзья
Произведения
Постановки
Интервью
Интересные факты
Цитаты
Фотографии
Фильмы и передачи
Публикации
Разное
Группа ВКонтакте
Магазин
Статьи
Гостевая

На правах рекламы:

детское электронное пианино из ссср в Москве

Глава IV. Журналистика. «Палая листва» (1950—1955)

— Вы написали, Альфонсо, что я прибыл в Барранкилью провести отпуск. Должен ли я понимать это как ваше нежелание, маэстро, видеть Габриеля Гарсия Маркеса в Барранкилье в течение длительного периода? — Габриель, как и все остальные, был навеселе. Праздновали Рождество.

— Да что ты такое говоришь! Не я ли год назад упрашивал главного редактора «Эральдо» дать тебе работу? Я даже предлагал урезать мою зарплату вдвое, чтобы можно было платить тебе. И я уговорил хозяина! Можешь считать это новогодним подарком. Так что, наоборот, оставайся! И если согласишься, с первого января у тебя будет своя колонка в газете. — Альфонсо Фуэнмайор не принял шутки Габо. Сам он был писателем и журналистом и, кроме того, заместителем главного редактора газеты «Эральдо», где одновременно вел собственную колонку «На злобу дня» и подписывался псевдонимом Пакк1.

— Значит, я уже могу придумывать название колонки?

— Давай за это выпьем!

— Назовем колонку «Жираф». Я серьезно! И не вздумайте отступать, маэстро! — Габриель чокнулся с Фуэнмайором.

Герман Варгас, Альваро Сепеда, Хуан Фернандес Реновицкий по очереди горячо обняли Габо.

— А подписываться буду Септимус!

— Ты серьезно? — Фуэнмайор пришел в волнение, — Это персонаж из «Миссис Деллоуэй» Вирджинии Вулф. Но он же сумасшедший!

— А разве мы все не чокнутые? — спросил Гарсия Маркес, грустно улыбаясь. Ему неожиданно вспомнилась Картахена. «Все-таки это очень красивый город. В нем есть магия, он весь дышит историей. Целых два года он был для меня тихой заводью. Я столько узнал там, к тому же накатал там не менее девятисот страниц "Дома" и сочинил свой первый роман!»

17 декабря 1949 года на 3-й полосе ведущей ежедневной газеты Барранкильи «Эральдо», куда более значительной, чем «Универсаль», за подписью Пакк было опубликовано сообщение о приезде в город Гарсия Маркеса. В нем говорилось: «Габриель Гарсия Маркес решил доставить себе удовольствие провести отпуск именно в нашем городе.

Уйдя от сомнительных обещаний создать реальную действительность, Гарсия Маркес сумел, однако, разгадать одну из вечных загадок бытия — человеческую душу, и сделал это с обескураживающей откровенностью. Хочется верить, что Габриель Гарсия Маркес, или, как зовут его друзья, Габито, и есть тот выдающийся романист, которого так долго ждала наша страна».

Несомненно, начинающий писатель принял правильное решение перебраться в Барранкилью. В Картахене литературная жизнь еле теплилась, здесь же она била ключом. Это полностью отвечало творческим планам Гарсия Маркеса и, кроме того, давало ему возможность проявить себя как журналиста, обрести новые знания и опыт.

Недели через три после Нового года, когда Альфонсо Фуэнмайор пришел в редакцию, он увидел в приемной целую толпу народа и Гарсия Маркеса, который был еще бледнее, чем всегда. Гарсия Маркес подошел к нему.

— Мне надо с вами поговорить, но не здесь! Я буду ждать вас там, — шепотом сказал Габриель и указал через открытое окно на одну из лавочек рынка на противоположной стороне улицы.

Через полчаса, освободившись от срочных дел, Фуэнмайор вошел в мясную лавку. Гарсия Маркес был там, он еле сдерживался.

— Что случилось, Габо? — озабоченно спросил Альфонсо.

— Досталось мне по первое число! — осипшим от волнения голосом произнес Габриель и достал из кармана письмо.

Фуэнмайор увидел бланк издательства «Лосада».

— Кто такой этот Гильермо де Toppe? — тихо, но с раздражением спросил Габриель.

— Видимо, президент «Лосады». Я не знаком с ним лично, — ответил Альфонсо, понимая, однако, что есть основания сочувствовать Габриелю. Де Toppe был не только президентом издательской группы «Лосада», но еще и испанцем и, кроме того, приходился то ли свояком, то ли зятем самому Хорхе Луису Борхесу. — Но кто бы что ни писал, это еще не причина для паники.

— Допустим, но вы сначала прочтите. — И Гарсия Маркес поднес текст к очкам Фуэнмайора. — Он, видите ли, признает некоторое присутствие в тексте поэтики, а потом от рукописи камня на камне не оставляет! Свинья, он не видит во мне писателя, утверждает, что у меня нет будущего. Дерьмо! Советует мне вообще бросить писать! И заняться чем-нибудь другим. Сам-то он написал хоть один рассказ? Marrano!2

— Габо, да не огорчайся ты так, прошу тебя! — примирительно сказал Фуэнмайор, прочитав письмо. — Такова жизнь! Такова судьба каждого начинающего писателя. И таковы люди, особенно издатели! Ты-то сам знаешь себе цену. И мы ее знаем. Придет время, и Де Toppe не раз пожалеет о своих словах. Зато твой вчерашний материал в «Жирафе»...

— «Элегия бандиту»?

— Он самый! Его очень хвалил главный. Вот о чем надо думать. Поверь мне, ты свое возьмешь!

— Я просто хотел подзаработать...

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Наберись терпения, и все у тебя будет. Я уверен! Пошли в редакцию. Там дел навалом. Вечером приглашаю тебя в «Хапи». А ты знай себе делай свое дело. Пиши!

В лавке, где они разговаривали, Габриель увидел деревянный прилавок для разделки мяса, на котором лежал огромный топор для рубки костей. Гарсия Маркес аккуратно разложил письмо на прилавке и топором измельчил ответ из «Лосады» на кусочки. Мясники, глядя на него, смеялись. Скорее всего они думали, что это было письмо невесты, отказавшей парню выйти за него замуж.

Гарсия Маркес, следуя совету старшего друга, с головой ушел в работу газетчика. Он был и комментатором, и редактором статей, и автором передовиц, и выпускающим редактором. За двадцать месяцев, которые он прожил в Картахене, он опубликовал в «Универсаль» всего 39 статей. А вот статистика его материалов в газете «Эральдо»: в январе — 14, в феврале — 14, в марте — 27, в апреле — 23, в мае — 26, в июне — 21 материал, и так далее, не считая написанных им передовиц.

Первые публикации в колонке «Жираф» появились 5, 7, 10, 11 и 12 января 1950 года и назывались соответственно «Святой в середине нашего века», «В поисках утраченного времени», «Поговорим об Эрнандо Тельесе», «Важная сеньора» и «Элегия бандиту».

Конечно, еще до прибытия в Барранкилъю Гарсия Маркес с полным основанием мог считать себя членом Литературной группы Барранкильи или, как называли ее сами участники собраний, Группа из «Пещеры», по названию бара, где они чаще всего проводили свои литературные встречи. Наиболее активными членами группы были Альваро Сепеда Самудио, Альфонсо Фуэнмайор, Герман Варгас и Алехандро Обрегон. Все они появились впоследствии в цикле рассказов «Похороны Великой Мамы» как Los mamadores de gallo de La Cueva — «Шутники из "Пещеры"». Их духовными отцами и литературными наставниками являлись известный колумбийский писатель Хосе Феликс Фуэнмайор, священник отец Альфонсо и испанец-республиканец, писатель и драматург Рамон Виньес, увековеченный Гарсия Маркесом в образе «ученого каталонца» в романе «Сто лет одиночества».

На этот раз они собрались в кафе «Колумбия». Вел встречу только Рамон Виньес, поскольку Хосе Феликс Фуэнмайор плохо себя чувствовал и не пришел. Звучала негромкая музыка, посетители разговаривали, официанты сновали между столиками, слышалось звяканье посуды. Было уже поздно, и обсуждение литературных новостей закончилось.

— Габо, я заканчиваю читать рукопись твоего романа «Палая листва». А ты молодец! Но я давно хочу спросить тебя о другом: ты что, действительно не нашел ничего лучшего для жилья, чем комната в борделе «Небоскреб»? — Виньес опустил глаза. — Извини, но ты ведущий журналист «Эральдо». «Злые языки страшнее пистолета».

— Да мне плевать! Там удобней и дешевле. В «Эральдо» мне платят больше, чем в «Универсаль», но я пока не Ротшильд, — весело ответил Габриель.

— Но, Габо, как это терпит та девушка, которую я видел однажды с тобой на танцах? — спросил Алехандро Обрегон.

— Ты что-то имеешь против нее? — Габриель нахмурился.

— Ничего. Наоборот, хочу тебя поздравить. Она мне понравилась. Красивая. У нее очень необычное лицо, и в ней есть загадка. Я бы с удовольствием написал ее портрет.

— В ней есть египетская кровь. Это Мерседес Барча Пардо — моя невеста уже четыре года. Сейчас ей семнадцать, и она будет ждать меня еще четыре года, если понадобится, — уверенно заявил Габриель. — И чтоб никто из вас глаза на нее не пялил. Для вас она — сестра!

— Ну сестра-то как раз может потерпеть, а невеста-то как терпит? — спросил Альфонсо. — Я согласен с маэстро и Алехандро. Они правы! И впрямь, с чего ты поселился в «Небоскребе»?

— Да там дешевле, я же говорю! И интересней! Вы что, не знаете? За статью в «Жирафе» мне платят три песо, за передовицу — четыре. На эти деньги особенно не разгуляешься! Жизнь-то все дорожает. Комната в «Небоскребе» стоит полтора песо в сутки. Вот и живу!

Габриель не уточнил, что в комнате, где он жил, не надо было напрягать слух, чтобы через фанерную стенку слышать разговоры девиц и их клиентов. Для его литературного багажа все эти постельные откровения были настоящим подарком. Нередко он использовал эти признания и в своих журналистских статьях.

Не рассказал Габриель и о том, что одна бездетная толстуха, «вышедшая в тираж» по возрасту, от которой густо пахло дешевыми духами, бесплатно стирала и гладила ему одежду: две пары холщовых брюк, четыре пестрые рубахи, пронзительных тонов носки и носовые платки. Трусы он стирал сам.

«Небоскребом» называлось серое квадратное здание в пять этажей, без лифта, на улице Реаль, которое находилось как раз напротив редакции газеты «Эральдо». Первый этаж занимали адвокатские и нотариальные конторы, а все остальные этажи представляли собой дома свиданий. На террасе каждого этажа был общий душ, где мылись по очереди девицы и посетители. Гарсия Маркес занимал крошечную комнатку — три метра на три — на третьем этаже, с окном на улицу. Все прелести уличной жизни были у него перед глазами. Успокаивало то, что до самого окна дотягивались густые ветви могучего миндального дерева — отрадное напоминание о детстве. Особенно красивым дерево было в цвету.

Было еще одно важное обстоятельство. Между Габриелем и портье установились приятельские отношения, а у начинающего писателя, несмотря на то что он был уже преуспевающим журналистом, не всегда были в кармане полтора песо, чтобы заплатить за жилье. В таких случаях он приглашал к себе в комнату портье, негра Дамасо Родригеса, доставал из-под деревянной кровати кожаный тубус для чертежей, в котором хранились рукописи романов «Дом» и «Палая листва», и торжественно провозглашал: «Глядите, Дамасо, бумаги, которые вы здесь видите, это самое дорогое, что у меня есть, и они стоят во много раз дороже, чем полтора песо. Я оставляю их у вас, а завтра заплачу, клянусь!» Вот так будущий лауреат Нобелевской премии прожил в доме терпимости «Небоскреб» почти целый год.

В то время обычный день писателя протекал примерно так: после нескольких часов сна у себя в комнатушке Гарсия Маркес шел в редакцию, где работал над статьей час-два, после чего в полдень отправлялся в кафе «Колумбия» — обычно там собирались перекусить его друзья. Потом он снова шел в редакцию газеты. В шесть-семь вечера, когда работа заканчивалась, а дежурства не было, он снова шел в кафе или в книжный магазин «Мундо» («Мир»), который находился по соседству и где часто собирались члены литературной группы. Там друзья просматривали книги, особенно новинки, и прежде всего издания из Буэнос-Айреса. Когда магазин закрывался, все шли в «Колумбию», а когда закрывалось и кафе, все, ни на секунду не прерывая литературных дискуссий, отправлялись в какой-нибудь бар: «Ля Куэва» («Пещера»), «Рим» или «Хапи». Таким образом, уже глубокой ночью, а то и под утро заканчивался день человека, который вскоре станет гордостью Латинской Америки. Он писал урывками, иногда оставаясь на ночь в огромном пустом помещении редакции газеты.

По утверждению Жака Гилара, «коллективная жизнь Группы представляла собой беспечную круговерть из интеллектуальных разговоров, алкоголя и весьма невоздержанного образа жизни, однако по сути своей она была достаточно серьезной, хотя и обходилась без увлечения "высокими материями "» (15,21). А какая еще жизнь могла дать будущему писателю столь необходимый ему жизненный материал?

Писатель не раз повторял, что ему бесконечно повезло с друзьями: Альваро Сепеда, Герман Варгас и Альфонсо Фуэнмайор честно делили с Габриелем радости и печали, читали и корректировали его рукописи, хвалили или порой ругали его. Трудно переоценить то, что дало Гарсия Маркесу общение с ними и с его наставниками Виньесом и Фуэнмайором и чем были для него в то время собрания литературной Группы и их жаркие споры.

Вот что пишет о заводиле Группы и об одном из самых близких друзей Габриеля Гарсия Маркеса той поры Дассо Сальдивар: «Альваро Сепеда Самудио, являющийся ядром Группы, можно было бы назвать "человеком эпохи Возрождения", поскольку он распределял свои многочисленные дарования между журналистикой, литературой, кино, рекламой, предпринимательством и другими разнородными занятиями. Внешне он походил на карибского варвара: растрепанные вихры, сандалии на босу ногу, как носят водители автобусов, матерные словечки, оглушительный смех, который "пугал даже крокодилов", и врожденная нерасположенность ко всякого рода формальностям и протоколу. Однако по отношению к друзьям он являл собой пример нежности, скромности и великодушия. Кроме того, он был существом стихийным, самобытным, верным в своих привязанностях и стойким в убеждениях, который тайком от своих друзей сочинял рассказы. Он вставал в пять утра и, сидя в своем любимом кресле-качалке, подолгу читал любые книги, которые попадались ему под руку, не замечая, что рассвет уже давно наступил. В глубине души Альваро Сепеда был испуганным ребенком; его преследовали мучительные воспоминания тяжелого детства, которое прошло в большом сумрачном доме в Сьенаге, городе селитры, где он родился 30 марта 1926 года» (28, 227).

— Так вот, дорогой Габо, я закончил читать твою рукопись. Читал внимательно и неторопливо. Книга пойдет с трудом, но когда она будет издана, то принесет тебе известность. — Они сидели вдвоем с Виньесом в полупустом кафе «Колумбия». Виньес, в отличие от других земляков, говорил тихо, приятно шепелявя: — Есть структурные и стилистические недочеты. Однако я уверен, ты с ними справишься.

— Я вам это обещаю, маэстро! — Глаза Габриеля заблестели.

— Когда ты показал мне в свой первый приезд наброски огромного романа «Дом», я понял, что твоя работа не напрасна, что она не окажется в корзине. «Палая листва» практически вся взята оттуда. И она намного лучше первоначального текста. И ты еще не раз будешь использовать тот «мусор» в своих будущих произведениях. Я в этом уверен и горжусь тобой, Габо.

— А почему вы решили сказать мне все это наедине, маэстро? Пускай бы и друзья послушали.

— Скажу и им, но в свое время. А сейчас хочу обратить твое внимание, Габо, на два очень важных обстоятельства. В твоих рукописях, как в «Доме», так и в «Палой листве», ты даешь настоящее название места действия. Поверь на слово старому литературному волку, вымышленные названия придадут повествованию мистический оттенок. Это как раз в стиле твоей прозы. И второе — надо писать проще. Ведь когда ты говоришь, тебя все понимают, и писать надо так же. — Рамон Виньес, как это умеют делать каталонцы, чуть пригубил из бокала «шабли». Он больше любил кока-колу и пил вино только в торжественных случаях.

В этот момент к ним подошел еще один мэтр — Хосе Феликс Фуэнмайор. Он слышал последнюю фразу и согласно кивнул.

— Я подумаю.

— Коньо, да что ж тут думать!

— Вы правы. Я так и сделаю!

Фуэнмайор положил руку на плечо молодого коллеги.

— Знаешь, Хосе Феликс, когда я думаю, что Габо мой ученик, я особенно сожалею о том, что жизнь прожита и скоро пора умирать, — с грустью произнес Виньес.

— Что ты этим хочешь сказать, Рамон?

— Что Габо большой друг-приятель всех девочек как из «Небоскреба», так и из заведения «У черной Эуфемии».

Рамон Виньес — «старик, который прочел все книги на земле», общение с которым Габо называл «лучшим часом нашего суточного существования на земле» (15), — родился в 1882 году в деревушке, затерянной в Пиренеях. Детство и юность он провел в Барселоне, а к тридцати годам уже был известным писателем и драматургом. Однако собратья по литературному цеху во многом не разделяли взглядов Виньеса, он оказался в одиночестве, бросил писать и в 1913 году, переехав в Колумбию, оказался в городе Сьенага, в центре «банановой лихорадки». Проработав год бухгалтером, он снова занялся литературой. Он переехал в Барранкилью, стал писать, а также создал литературный журнал «Voces» («Голоса»), который сыграл заметную роль в развитии литературы атлантического побережья Колумбии.

В 1931 году Рамон Виньес вместе с женой, уроженкой Барранкильи, вернулся в Барселону, где, после падения монархии, стал активным республиканцем. Когда к власти пришел Франко, Виньес чудом выбрался из концлагеря и вновь оказался в Барранкилье. Тут он стал наставником литгруппы молодых интеллектуалов и вновь сыграл неоценимую роль в развитии литературы колумбийского побережья.

Вот и теперь Рамон Виньес дал мудрый совет начинающему писателю, а потом неделю просидел с ним над рукописью, указывая строчку за строчкой, над которыми было необходимо поработать.

Следуя советам Виньеса и своих друзей, Гарсия Маркес еще раз переписал «Палую листву», а одна из девиц «Небоскреба», в прошлом секретарь-машинистка, взялась бесплатно перепечатать рукопись. Сам же Гарсия Маркес продолжал сочинять новые рассказы, выкраивая их из давно написанного необъятного «Дома».

Совместная работа с автором над «Палой листвой» оказалась «лебединой песней» Виньеса в его литературной жизни. Здоровье его к тому времени ухудшилось, и 15 апреля 1950 года он уехал в Барселону, «чтобы умереть на родной земле».

В конце апреля 1950 года группа «Шутники из "Пещеры"» начала выпускать еженедельник «Хроника». Ни один из биографов Гарсия Маркеса не указывает, кто был инициатором этого проекта, так что, вполне возможно, этот журнал появился благодаря Рамону Виньесу. Быть может, это был его последний совет молодым литераторам Группы. Главным редактором стал Альфонсо Фуэнмайор, а заведующим редакцией, главным художником и выпускающим — Гарсия Маркес. В редколлегии было тринадцать имен, однако вся работа лежала на плечах Альфонсо и Габриеля, который проявлял себя уже как маститый журналист.

Во втором номере «Хроники», от 6 мая 1950 года, Гарсия Маркес опубликовал рассказ «Визит Натаниэля», а 3 июня, в шестом номере, «Хроника» поместила его рассказ «Дом семьи Буэндия»; 13, 16 и 23 июня, уже на страницах «Эральдо», были опубликованы рассказы «Дочь полковника», «Глаза синей собаки» и «Сын полковника». Первый и последний рассказы печатались как куски из романа. 24 июня «Хроника» опубликовала рассказ «Женщина, которая приходила ровно в шесть».

Очень скоро тонкий журнальчик «Хроника» стал популярен не только в Барранкилье, но и за ее пределами, составив конкуренцию столичному журналу «Критика», который издавал известный колумбийский писатель Хорхе Саламеа. На страницах «Хроники» публиковались также серьезные литературные статьи и рассказы в переводах с французского и английского языков.

— Габо, я поздравляю тебя, — с дружеской улыбкой сказал Герман Варгас, когда они вечером встретились в «Пещере». — Мы тут подсчитали. По количеству газетных материалов ты опередил всех в Барранкилье.

— А по качеству? — спросил Габриель.

— Об этом и говорить не приходится! А куда ты так гонишь? У тебя не останется времени на сочинение рассказов.

— Гоню, поскольку хочу, чтобы город обрел историю.

— Это как? — в разговор включился Хуан Фернандес Реновицкий, уроженец Барранкильи.

— А так! Ваш город сейчас процветает, но истории у него нет. Не то что у Картахены или Сан-та-Марты. Вас география подвела...

— Зато теперь, когда углубили русло реки Магдалены, мы стали центром побережья. — Алехандро Обрегон подозвал официанта и заказал еще по кругу.

— Вот я и стараюсь, чтобы вы оставались центром. Креветку, что спит, сносит течением, — ответил Габриель со смехом. — И чтоб вас меньше доставала нестерпимая жарища и духота.

— Ни то ни другое не мешает тебе посещать девочек с улицы Кармен, да и в твоем «Небоскребе» тоже. Говорят, они принимают тебя даже без бикини. С таксистами якшаешься! Все только диву даются. Думают, может, ты сам скоро сядешь за руль такси, — заметил Альфонсо Фуэнмайор.

— Во-первых, я не хозяин «Небоскреба», чтобы они принимали меня без бикини. В этом случае, как я понимаю, и Алехандро и вы, Альфонсо, не вылезали бы оттуда. А во-вторых, ну как вы не понимаете, что таксисты, бармены дешевых забегаловок, рыбаки, портовые пьянчуги, парикмахеры, водители автобусов, да и девочки тоже, нужны мне для моих книг. Я же писатель! И хочу писать о реальной жизни, — примирительно сказал Габриель.

— Думаешь, мы тебя не понимаем? — спросил Альваро. — Конечно, ты прав. Эти люди — основной материал твоих статей. Ты только начал работать, а уже столько людей начинают читать «Эральдо» с колонки «Жираф». Я, например, приветствую все, что ты делаешь, и поздравляю тебя. И ты знаешь, что все книги моей библиотеки — твои! Я на днях получил из США новые произведения Хемингуэя, Дос Пассоса, Джойса и Трумэна Капоте, а из Аргентины — Борхеса, Кортасара и Бьой Касареса.

Город Барранкилья появился в 1629 году возле распаханных земель на западном берегу реки Магдалена, на некотором расстоянии от моря, и в период испанской колонизации был практически изолирован от остальных городов страны. В начале века в Барранкилье появился свой порт, и к середине столетия город расцвел, став крупным, торговым и культурным центром колумбийского побережья, где находился второй по значению университет страны. Жители города славились чувством юмора, веселым нравом, любовью к развлечениям и многодневным уличным карнавалам.

Портовые кабачки и злачные места Барранкильи: «баррио Чино» (китайский квартал), площадь Св. Николаса, бульвар Боливара, «каррера» Прогресо и дом свиданий «У черной Эуфемии», — все это годы спустя читатель увидит на страницах повести «Полковнику никто не пишет», а в романе «Сто лет одиночества» бордель Пилар Тернеры в захолустном Макондо — не что иное, как дом терпимости «У черной Эуфемии».

— Я вчера прочел новый рассказ Альваро. Мне понравился. Может, сделаешь к нему иллюстрации, Габо? — Альфонсо, всегда одетый с иголочки, поправил галстук и протянул Габриелю рассказ. — Если поторопишься, дадим в следующий номер.

Они сидели за стойкой бара «Хапи», где часто обсуждали вопросы, связанные с изданием «Хроники», поскольку собственного помещения у редакции не было. Габриель взял рассказ, сунул его в карман гуайяберы3 и сказал:

— А я с удовольствием прочел статью Германа о новой книге Дос Пассоса. Здорово! Завтра принесу.

— Отец перевел кусок из «Приключения Весли Джексона». Может, дадим его? Материал что надо!

— А мне нравится, как Сароян поэтизирует наивных и эксцентричных людей. Похоже, он описывает нас, колумбийцев с побережья. Альваро, например. — Габриэль оживился.

— Последнее время он что-то совсем зарос, перестал бриться.

— Мужик что медведь — чем страшнее, тем красивее. — Габриель провел ладонью по своей небритой щеке.

— Вчера ко мне в кабинет явилась начинающая журналистка, принесла свой первый материал. И тут, видимо от стеснительности, у нее лопнула резинка трусиков и они упали на пол.

— И что же сделали вы? Неужели прямо в кабинете... — Габриель расхохотался.

— Я не такой, как ты, Габо. Я поднял трусики и заколол их на ней канцелярской скрепкой. Говорят, сегодня она подала заявление об уходе.

— Еще бы! А вот если бы вы поступили по-другому, она бы и не вздумала уходить.

— Может, ты и прав. — Альфонсо почесал затылок и поправил очки с толстыми стеклами, он с детства был близорук. — Надо бы нам, Габо, поискать что-нибудь среди переводов с французского, итальянского, а то и немецкого. Последнее время мы слишком увлеклись современной американской литературой.

— Поручите это Альваро. Он найдет.

— Послушай, Габо, а не пора ли нам перейти на «ты»? Что скажешь?

— Я готов!

Об Альфонсо Фуэнмайоре Дассо Сальдивар пишет: «Это был человек спокойный, аккуратный, организованный. Он был самым старшим из четверых друзей и считался их интеллектуальным учителем. В столице mamadores de gallo Фуэнмайор казался сдержанным, утонченным интеллигентом. Однако так только казалось: на самом же деле, несмотря на его рафинированный ум и тонкую душу, ему был присущ грубоватый юмор, а порой он умел быть резким и поразить словом, острым словно лезвие бритвы. Впрочем, он действительно всегда был самым серьезным членом Группы. Эту серьезность он унаследовал от своего отца, Хосе Феликса Фуэнмайора, который собрал у себя в доме огромную библиотеку из книг на испанском, французском и английском языках и обучил всем этим языкам своего сына» (28, 230—231).

Общение с Альфонсо иной раз коробило Габриеля, но он всегда сдерживал себя, прекрасно понимая, как много полезного дает ему дружба с молодым Фуэнмайором, интеллигентом до мозга костей, опытным журналистом и проницательным литературным критиком, большим знатоком античных классиков.

Особенно сближало обоих настойчивое желание утвердить в Колумбии новый тип журналистики, который бы отличался серьезностью и глубиной.

В самом конце романа «Сто лет одиночества» мы читаем: «Альфонсо, выучив каталонский язык, чтобы разобраться в листках, рассовал их, свернув в трубку, по карманам, всегда набитым вырезками из газет и всяких странных пособий, как-то ночью потерял сочинения в борделе у девочек, продававших себя с голоду. Когда ученый старик узнал об этом, то отнюдь не разгневался, а, давясь от смеха, ограничился замечанием, что такова обычная судьба литературы».

Подобный случай действительно произошел с Альфонсо Фуэнмайором в доме «У черной Эуфемии», где он потерял оригинал драмы Рамона Виньеса.

— Габо, дорогой, я бы хотел быть тебе полезным, но... как бы внимательно я ни читал третий вариант «Палой листвы», все равно ни к чему не мог придраться. — Зеленые глаза Германа Варгаса смотрели виновато. Он всегда не знал, куда девать свои длинные ноги, которые Габриель окрестил «ножницами». — Конечно, для членов Литературных академий Испании и Латинской Америки это сильный удар. Они этого не примут! Но читатели именно этого и ждут. Я в этом уверен. Надо только...

— Погоди, Герман, не спеши. Ты сейчас сделал мне двойной комплимент, поставил мне в дневник целых две пятерки. — Габриель от удовольствия потирал руки. — Я к этому и стремился.

Они сидели в последнем, самом верхнем ряду цирка, а внизу золотистым пятном выделялась арена для боя быков, готовая к представлению. Вот-вот прозвучит пасадобль «Небо Андалусии» и начнется фиеста.

— Это не комплимент, а оценка. Мнение друга и, если угодно, критика. Никто прежде так не писал. И надо искать издателя с головой. Молодого, ищущего новое.

— Подскажи, где его найти?

— Думаю, что не в Колумбии, но искать надо. Надо подумать...

Но тут заиграл оркестр, зазвучала музыка, и Герман Варгас умолк.

Дассо Сальдивар так писал о Варгасе: «Иной породы, однако того же личностного и интеллектуального уровня, Герман Варгас, родившийся в Барранкилье в 1919-м и умерший в 1991 году, выделялся из Группы не только своим огромным ростом, худобой и "зелеными, как у Люцифера", глазами, но и особым рвением, с каким он читал и классиков, и признанных авторов, и тех, которые только начинали. Открыв книгу, он читал пять-шесть часов подряд, и что бы ни случилось в это время на земле, ничто не могло оторвать его от страниц, которые он переворачивал. Его непомерная жадность к чтению, с которой он проглотил всего Пруста за одну неделю, была у его друзей притчей во языцех. Однако он не просто "глотал" книги, Варгас смаковал фразу за фразой с неиссякаемым упорством термита» (28, 229).

Альфонсо Фуэнмайор, Альваро Сепеда, Герман Варгас и сам Гарсия Маркес — это те самые «четверо болтунов», которые появятся в Макондо на страницах романа «Сто лет одиночества» и будут, потягивая ром, беседовать с Аурелиано Бабилониа обо всем на свете.

В реальности в Барранкилье их было пятеро — вместе с Алехандро Обрегоном. И все они, как считает Сальдивар, «были крепко спаяны городом, дружбой, литературой, журналистикой, влиянием ученого испанца Рамона Виньеса, а также некоторой неорганизованностью и "мамаргальизмом" в его самой истинной сущности».

Алехандро Обрегон, в те годы уже признанный художник, родился в 1920 году в Барселоне, в семье испанского идальго, но жил и учился во Франции. Приехав в Колумбию, он отказался занять высокий пост в мануфактуре «Ткани Обрегона», а предпочел отправиться на нефтепромысел Кататумбо и работал там водителем бульдозера. Первая же самостоятельная выставка в Боготе, в Национальной библиотеке, принесла ему шумный успех, несмотря на агрессивный характер живописи Алехандро: главным образом он писал кровожадных кондоров, хищных барракуд и разъяренных быков. Он более других страдал от одиночества, поговаривал о самоубийстве и в то же время был искренне привязан к «неисправимому представителю богемы» Гарсия Маркесу.

Гарсия Маркес всегда подчеркивал, как много значили для него его друзья — и для формирования его характера, и для выработки литературного кредо. В начале романа «Сто лет одиночества» он утверждает, что Альваро, Герман, Альфонсо и Габриель «были первыми и последними друзьями в его (Аурелиано) жизни». Трудно сказать, почему в данном случае Гарсия Маркес поставил себя вместо Алехандро Обрегона, но, возможно, у него были на то свои причины.

Позднее, уже год спустя после получения Нобелевской премии, писатель так говорил о своих друзьях журналистке Марии Тересе Эрран: «Они сыграли решающую роль в моем интеллектуальном формировании, они направляли мои читательские пристрастия, помогали во всем, давали читать свои книги. И самое важное то, что, как бы ни поворачивалась жизнь, они продолжают оставаться моими лучшими друзьями».

Это подтверждает и Сальдивар: «1950 год, скорее всего, был наиболее плодотворным, насыщенным и ярким в жизни Гарсия Маркеса».

Верный друг писателя со времен учебы в столичном колледже Плинио Апулейо Мендоса, писатель, журналист, издававший ряд журналов в Колумбии и Венесуэле и выпустивший в свет в феврале 2000 года увлекательную книгу «Те времена с Габо», так говорит о друзьях Гарсия Маркеса того времени: «Группа молодых кутил, ведущих весьма свободный образ жизни и "зараженных бациллой" литературы, к которым Габриель примкнул в начале пятидесятых в Барранкилье, сегодня скрупулезно изучается в университетах Европы и Соединенных Штатов Америки специалистами по латиноамериканской литературе. Для них Гарсия Маркес возник именно из этой живописной литературной среды, которая называлась Группой Барранкильи.

Не будем спорить, верно это утверждение или нет, но так или иначе эта Группа была одним из наиболее активных и знающих литературных объединений латиноамериканского континента. И она действительно сыграла решающую роль в формировании Гарсия Маркеса. Группа состояла из молодых людей — разгульных, экстравагантных, непочтительных, — типичных карибцев, живописно-выразительных, как персонажи театра марионеток, которые не относились серьезно даже к самим себе. Крепко спаянные дружбой, они вместе читали тогда Джойса, Вирджинию Вулф, Стейнбека, Дос Пассоса, Хемингуэя, Шервуда Андерсона, Колдуэлла, Теодора Драйзера и "старика", как они называли Фолкнера, творчество которого было их общей страстью. Они нередко встречали рассвет за рюмкой и литературными спорами в каком-нибудь борделе, где были птицы в клетках, диковинные растения, цветы и те самые девицы, которые "продавали себя с голоду" и которые были описаны затем в романе "Сто лет одиночества"».

Заметим при этом, что преуспевающий двадцатитрехлетний журналист, несмотря на бесшабашный образ жизни, ежедневно виделся со своей невестой Мерседес Барча, если не на танцах, то в аптеке ее отца на пересечении авеню Двадцатого июля и 65-й улицы, известной как «Аптека Деметрио Барча».

На этот раз друзья сидели в баре «Рим». Они только что отпраздновали встречу Нового года, пили, веселились, но сейчас настроение у всех было паршивым.

— Так, значит, решил окончательно? Оставляешь нас, — с пасмурным лицом произнес Альфонсо.

— Да брось, старик! Как я могу вас оставить? Мне вас уже никогда не выбросить из сердца! Но надо помочь отцу, маме, братьям. — В голосе Габриеля тоже не было радости. — Думаешь, они уехали из Сукре и оставили свой дом ради прихоти? Прижало! В Картахене отец откроет аптеку. И потом, там университет! Отец слезы льет, что я не учусь. Добью там четвертый курс.

— Он ведь не бросает газету. Будет писать как писал, — поддержал Габриеля Герман.

— Клянусь! Ты же знаешь, Альфонсо, я сам в этом заинтересован. Коньо, неужели сомневаешься?

— У него же здесь остается любовь. Я знаю, Мерседес дала ему слово ждать, пока он не станет известным писателем, — заявил Алехандро. — Вот увидите, карахо, чует мое сердце, он скоро вернется.

— А что будет с «Хроникой»? — спросил Альваро. — Так хорошо пошло. Ее даже из Боготы стали выписывать!

— Друзья, откровенно говоря, я от «Хроники» устал! Все несут свой материал, каждый хочет себя видеть на страницах, а помогать никто не помогает. Давай, Альваро, занимай мое место!

— Ты же сам опубликовал там свои лучшие рассказы! Одна только «Ночь, когда хозяйничали выпи» чего стоит! Саламея и Мутис не устают хвалить. Извини, Альфонсо, но я видел зависть в глазах твоего отца, когда зашла речь об этом рассказе. — Альваро протянул руку Альфонсо, и тот ее пожал.

— Альваро, я тебе серьезно говорю. Возьми на себя «Хронику». Один Альфонсо все не потянет. И не забывай, что ты там тоже опубликовал свои лучшие рассказы. — Габриель полез было в карман, но там было пусто, и тогда Алехандро подозвал официанта.

— Я не журналист и не администратор! Сам знаешь, Габо, не могу я этим заниматься! — Альваро хлопнул ладонью по столу. — Карахо, я и дисциплина!

— Альфонсо, помоги мне уговорить главного. Пусть выдаст мне аванс. Ты же знаешь, я отработаю. Я не могу являться в Картахена без денег. — Габриель смотрел умоляюще.

— Захиреет и загнется наша «Хроника». Это как пить дать! А ведь многие в стране считают «Хронику» самым интересным журналом. Деньги, Габо, ты получишь. Я помогу. — Альфонсо и Габриель чокнулись.

— Я должен написать обо всем Виньесу в Барселону. Маэстро будет очень огорчен, — сказал Герман Варгас.

Габриель Гарсия Маркес уехал в Картахену в последних числах января 1951 года, оставив в портфеле редакции «Эральдо» восемь статей.

За второе полугодие 1950 года он написал и опубликовал сто тринадцать материалов в «Эральдо» и «Жирафе» и четыре рассказа: «Ночь, когда хозяйничали выпи», напечатанный в «Хронике» № 14 от 29 июля; «Диалог с зеркалом», в «Хронике» № 19 от 2 сентября; «Возвращение Меме» (кусок из романа), в «Эральдо» от 22 ноября; и «Искусственные розы», в «Хронике» № 32 от 2 декабря 1950 года.

В январе Герман Варгас получил ответ на свое письмо от Гомона Виньеса. «Очень сожалею, — писал маэстро, — об угасании Хроники", о котором вы пишете. Однако не нахожу это странным. Мне всегда казалось, что смысл существования "Хроники" заключался в рассказах Альваро и Габито, которых теперь нет. Что поделаешь!..» (15, 24).

Друзья в Картахене встретили Габо с большой радостью, но с университетом у него ничего не вышло. Габо хотел продолжить занятия на 4-м курсе, однако ректор напомнил ему, что он не сдал три экзамена за 3-й курс, и предложил Габриелю, раз уж он действительно хочет стать адвокатом, пройти 3-й курс заново. Гарсия Маркес предложения не принял, и, таким образом, с учебой в университете было покончено навсегда.

— Ты понимаешь, сопляк, что ты наделал? — раздраженно спросил отец. — Я из кожи вон лез, чтобы заработать на твою учебу, а ты — раз, и все псу под хвост! Ты пустой человек! Посмотри на Луиса Энрике. Он скоро получит диплом и станет на ноги. А ты?

— А я уже давно стою на них. Чего ты кричишь? Кто вам мебель купил для нового дома?

— Я тебе отдам все до копейки!

— Габриель, перестань так разговаривать со старшим сыном, — заступилась мать за Габо.

— Не перестану! А вот кормить дармоеда — да! Что он знает о том, как мне достается кусок хлеба?

— Я не дармоед! Давно сам зарабатываю...

— Дерьмовые гроши! И те остаются в барах да в борделях! Тебе давно пора взяться за ум! А теперь что?

— Я пишу, печатаюсь...

— Вот и будешь есть бумагу! От меня ничего не жди...

Габо резко отодвинул стул и решительно направился к двери. На ходу проговорил:

— Мама, я тебя очень люблю. — И с силой хлопнул дверью.

С того дня отец и сын не разговаривали четырнадцать лет.

Через своих друзей отец устроил Габриеля и его брата Густаво на работу в канцелярию по переписи населения, где они фактически не работали, но получали зарплату, хотя и мизерную. Габриель Элихио также устроил на работу в отделение Министерства сельского хозяйства Луиса Энрике и дочь Марго в финотдел департамента. И все-таки многочисленная семья с трудом сводила концы с концами.

Вскоре, чтобы не зависеть от семьи, Габриель сам нашел место преподавателя испанского языка в колледже при университете департамента и вновь начал печататься в газете «Универсаль». Поскольку он являлся сотрудником «Эральдо», куда ежемесячно посылал от десяти до пятнадцати «жирафов» и до пятнадцати передовиц, все его материалы в «Универсаль» шли без подписи.

В начале июля, вернув аванс в шестьсот песо, полученный от главного редактора «Эральдо», Габриель прекратил сотрудничество с этой газетой.

— Я пью за Габо! Знаю, он нас не бросит, — заявил заплетающимся языком Герман Варгас. — Я с ним переписываюсь. Вы это знаете. И он, карахо, нас любит! И Виньес пишет, он уверен, Габо рано или поздно к нам вернется.

В один из июльских дней 1951 года дружная компания mamadores de gallo между спорами об американской литературе и рюмками рома в который уже раз с любовью вспоминала Гарсия Маркеса.

— Карамба, честно говоря, приходится признать, — уныло сказал Альфонсо Фуэнмайор, — что «Хроника» умерла только потому, что Габо укатил обратно в Картахену.

— Но ведь не насовсем! — твердо заявил Альваро Сепеда. — Хоть он и перестал печататься в «Эральдо», я тоже верю, что он вернется. Он нас не бросит! Где еще, как не с нами, он чувствовал себя самим собой?

Два соображения послужили причиной, по которой писатель отказался от сотрудничества с «Эральдо»: Гарсия Маркес чувствовал, что его «жирафы» и даже передовицы постепенно выдыхались и становились стандартными, с другой стороны, он встретил в Картахене человека, который согласился финансировать издание его собственной газеты.

Этим человеком оказался коммерсант Гильермо Давила, который стал администратором при главном редакторе Гарсия Маркесе, единственном сотруднике восьмиполосной газеты «Компримидо» (в русском переводе — «Таблетка» или «В сжатом виде») форматом в двадцать четыре дюйма. Тираж в пятьсот экземпляров обходился всего в двадцать восемь песо.

Передовица первого номера, вышедшего 18 сентября 1951 года, состояла из двух абзацев.

«"Компримидо" — одна из самых маленьких газет в мире, однако, как и другие масс-медиа, мы надеемся, благодаря нашей настойчивости, стать по-настоящему большой и значительной газетой. Для достижения этой цели мы собираемся воспользоваться бедственным положением современной журналистики. Нехватка бумаги, убогая реклама и малое количество читателей послужат нашему успеху, ибо это дает нам возможность делать газету малого формата. Это все равно что давать ссуду под проценты, поскольку дает нам преимущество преуспеть ценой нашего собственного краха.

Приступая к изданию, мы приветствуем прессу страны и общество в целом и обязуемся, в меру наших возможностей, осуществить этот замысел, цель которого заключается в том, чтобы каждый день посылать обществу срочные телеграммы».

19 сентября в «Универсаль», в колонке «Комментарии», Клементе Мануэль Сабала сообщал своим читателям: «Вчера в Картахене начала выходить одна из самых маленьких газет мира, финансируемая Гильермо Давила; главным редактором газеты является Габриель Гарсия Маркес. Речь идет о "Компримидо", которая будет появляться у читателей после обеда, ее редакторы задались целью создать новый тип журналистики, а именно: новости будут короткими и сжатыми, как таблетка, состоящая из необходимого, эффективно действующего вещества.

"Компримидо", которая распространяется бесплатно, далека от политики, и ее единственной целью является доведение до сведения читателя самых последних новостей простым и понятным языком».

Читатели Картахены выдержали этот «простой и понятный язык» в таблетках всего шесть дней. 23 сентября «Компримидо» вышла в последний раз.

— Ты напрасно отказываешься у нас работать, Габо, — сказал с нескрываемым сожалением Клементе Мануэль Сабала.

Завредакцией «Универсаль» Мануэль Сабала, писатель Эктор Рохас, активно сотрудничающий с газетой, и Гарсия Маркес сидели в кабинете Сабалы.

— Но у вас же оплата — как подачка нищему! А если честно, причина в другом. Я устал. Исписался! Стал повторяться.

— Мы уж и то с Клементе Мануэлем говорили, что ты мчишься, как паровоз, — сочувственно заметил Эктор. — И еще мы говорили, что среди нас нет никого, кто бы столько печатался в газетах да еще писал роман.

— Нам он его не показал. Дал почитать только Густаво Ибарре, — с обидой сказал Сабала. — Тот, наверное, в восторге. Это третий вариант?

— Да! В этом варианте «Палой листвы» много нового. Он отшлифован, — ответил за Габриеля Эктор. — Я тоже его читал. Габо молодец!

— Я до отъезда принесу и вам почитать, Клементе Мануэль. Извините, просто руки не доходили, — признался Габриель.

— Да, мы наслышаны, что ты собираешься все бросить и прокатиться по провинции.

— Нужно побыть среди простых людей, «накопать» исторического материала. И не по нашим дерьмовым учебникам и исследованиям. И надо писать книги. Я — писатель, и только писатель!

На столе завредакцией зазвонил телефон. Сабала снял трубку и тут же передал ее Габриелю: «Тебя как раз разыскивает твой друг композитор!»

— Рафаэль, я уже закругляюсь. Ты где? ...Буду через четверть часа! До встречи! — И, обращаясь к своим старым друзьям, сказал: — Решено окончательно. В понедельник выезжаем!

— Извини, Габо, а на чьи деньги? — спросил Сабала. — Эскалона берет расходы на себя?

— Не только. Вчера мать принесла сотню. Отец — человек упрямый. Однажды я напомнил ему, что он купил новую мебель на мои деньги. Теперь он из кожи вон лезет, чтобы вернуть их мне. Пусть! Они мне сейчас не помешают.

Гарсия Маркес и Эскалона познакомились в Барранкилье в марте 1950 года в кафе «Рим». Габриель пришел на встречу с композитором, напевая его песенку «Голод в лицее». Эта песенка была одним из первых сочинений Эскалопы — он был автором и стихов, и музыки — на тему его учебы в лицее Санта-Марты. У Маркеса и Эскалопы были общие взгляды на жизнь и литературу, они одинаково воспринимали и проблему человеческого одиночества, и ситуацию в стране, и политику консервативно-военного правительства. Их первая встреча заложила основы крепкой многолетней дружбы. Эскалопу приятно поразило то, что Гарсия Маркес наизусть и почти профессионально исполнял не только классиков вальенато4, но и его собственные сочинения в этом жанре. Новый друг признался Эскалопе, что вальенаты для него как карибский воздух, без которого он не может ни жить, ни писать.

Уже будучи известным писателем, Гарсия Маркес неоднократно повторял, что Рафаэль Эскалона во многом ему помог и что они всегда были очень близкими друзьями. «Я присутствовал при рождении многих его песен, — говорил Гарсия Маркес репортеру журнала "Коралибе", который написал статью "Когда я кормился за счет Эскалопы". — Эскалона — гений в жанре вальенато. Я абсолютно в этом уверен! Ты представляешь себе — втиснуть столько истин в семь-восемь строк? За это я глубоко уважаю Эскалопу Мартинеса и всех других композиторов, сочиняющих вальенаты».

С октября 1951-го до конца лета 1953 года они объездили все восточные департаменты Колумбии, в том числе тщательно изучили места «банановой лихорадки». Путь, который проделала Эрендира из «Повести о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабке», полностью совпадает с маршрутом поездки Маркеса и Эскалопы по департаменту Гуахира.

Возможно, их сближало и еще одно обстоятельство: они были не только ровесники, но и однофамильцы. Фамилия Эскалопы — Мартинес. А полное имя писателя должно было звучать как Габриель Хосе Гарсия Мартинес Маркес. Габриель много беседовал на тему истории их семей с отцом Рафаэля, когда друзья жили в его доме в Вальедупаре. Клементе Эскалона, как и дед писателя, был полковником во время «Тысячедневной войны».

В начале февраля 1952 года Гарсия Маркес в Барранкилье продолжил сотрудничество с газетой «Эральдо», правда, теперь он работал не так интенсивно, как прежде, — они продолжали разъезжать с Эскалоной.

— Мама, как я рад! Ты ведь даже не знала, что я в Барранкилье. Как ты меня нашла? — Габриель всегда был нежен с матерью, а тут такая встреча, — всего три недели назад он приехал из Вальедупара.

— Земля слухами полнится, сын мой, хотя, должна сказать, я уж думала взять с собой Луиса Энрике, — сказала Луиса Сантьяга. Она приехала в Барранкилью из Картахены, с тем чтобы тут же отправиться в Аракатаку. — Надо продавать дом твоего деда. Пришло время. Нужны деньги, чтобы достроить наш дом в Картахене.

— Но в доме деда живут родители моей первой учительницы.

— И уже полгода не платят. И потом, после смерти твоей бабушки и последней моей тетки дом наверняка пришел в запустение. Его надо продавать.

— Луис Энрике пусть работает. Я поеду с тобой, мама. На катере до Сьенаги. Там повидаемся с Луисом Энрике. Оттуда до Аракатаки на поезде рукой подать.

— Конечно, Габо, надо же посмотреть, как он там, на новой работе, как устроился с жильем.

— А кем он работает?

— Твой брат получил повышение в должности. Он представитель Министерства сельского хозяйства в Сьенаге.

В Аракатаке, куда они приехали в первых числах марта, Гарсия Маркес пришел в отчаяние, увидев, что стало с селением и домом деда. Картина глубокого запустения больно контрастировала с воспоминаниями детства. Особенно запомнилась ему встреча его матери с женой аптекаря Барбосы, когда они, «прежде чем начать говорить, проплакали с полчаса». Их слезы и исполненный горечи рассказ аптекаря заставши писателя иначе увидеть жизнь колумбийской деревни, на многое взглянуть по-новому и понять, что и писать теперь ему следует совсем по-иному.

А вот с продажей дома им повезло. Освободившись без особых проблем от жильцов, они удачно продали дом за семь тысяч песо крестьянину, случайно выигравшему крупную сумму денег в лотерею.

— Альваро, тебе следует поездить по стране. Без этого тебе не понять, почему, карахо, я буду сейчас переписывать «Палую листву» в четвертый раз. — Габриель стиснул зубы.

— Почему? — Альваро Сепеда с изумлением глядел на Габриеля.

— В поездках с Эскалоной я увидел другую жизнь! Не жизнь, а кошмар! Других людей! Аракатака была последней каплей. Теперь я вижу мой «Дом» в ином свете.

— То есть ты считаешь, что теперь будешь писать лучше. Копать глубже и со знанием дела? — спросил Варгас.

— Что-то в этом роде. Обезьяна знает, по каким веткам вверх забираться. Мои детские впечатления обрели более определенную форму и новую глубину. И Фуэнмайор пусть не обижается. Для газеты сейчас буду писать еще реже, но зато серьезней!

Это были не пустые слова. Очень скоро друзья убедились в этом, прочитав в колонке «Жираф» два превосходных репортажа: «Одна маленькая сельская история» (12.III.) и «Нечто, похожее на чудо» (15.III. 52), а в мае, в рукописи, репортаж «Страна на Атлантическом побережье».

В беседе с Марио Варгасом Льосой, которая состоялась в Национальном инженерном университете в Лиме в сентябре 1967 года, на вопрос перуанского писателя: «Когда тебе было семнадцать лет и у тебя уже было намерение написать "Сто лет одиночества", ты чувствовал себя писателем — человеком, который посвятит свою жизнь этому делу? Чувствовал, что литература будет твоим предназначением?», — колумбийский писатель ответил: «Видишь ли, произошел случай, который, возможно, и стал решающим в моей судьбе как писателя. Наша семья покинула Аракатаку, когда мне было восемь или десять лет. Мы, вернее, моя семья переехала в другое место, а когда мне было пятнадцать, я встретился с моей матерью, которая направлялась в Аракатаку, чтобы продать дом деда, который был полон призраков умерших родственников. Тогда я сказал ей: "Я поеду с тобой". Мы прибыли в Аракатаку, там все было вроде на своих местах, но повсюду царила какая-то сонная одурь, выражаясь художественно. Другими словами, я видел все это по-новому: улицы, которые я знал широкими, стали узкими, дома выглядели разрушенными временем и нищетой. Мебель в домах была все та же, только обветшала за пятнадцать лет. Было невыносимо жарко и пыльно, полуденное солнце жгло нещадно, мы задыхались от жары. В таком селении, чтобы установить резервуар для воды, надо было работать по ночам — днем к инструментам нельзя было прикоснуться. Когда мы с мамой гили по улице, казалось, это не селение, а мираж: кругом не было ни души; я был уверен, мама страдала, как и я, оттого, что время сделало с селением. На углу мы вошли в маленькую аптеку, там сидела сеньора за шитьем; моя мать подошла к этой сеньоре и сказала: "Ну, как ты тут, кума?" Та подняла голову, они обнялись, а потом проплакали с полчаса. В этот момент у меня и родилась мысль написать обо всем, что предшествовало этой минуте» (35, 33—34).

Неизвестно, преднамеренно или нет Гарсия Маркес вольно обращается с хронологией событий. Однако читателю понятно, что в год посещения Аракатаки в связи с продажей дома ему не могло быть пятнадцать лет. Скорее всего имеется в виду, что с момента отъезда семьи из Аракатаки до продажи дома прошло пятнадцать лет.

— Что в твоем случае служит толчком для сочинения книги? — спросил в беседе с Гарсия Маркесом в начале 1982 года Плинио Апулейо Мендоса.

— Зрительный образ. Другие писатели, я думаю, сочиняют книги на основе общей идеи, концепции. Я же всегда «отправляюсь в путь», оттолкнувшись от образа. «Сиеста во вторник», который я считаю моим лучшим рассказом, возник из образа женщины с девочкой, одетых в черное и под черным зонтом. Они шли под испепеляющим солнцем по совершенно пустынной улице селения. Когда я говорю: «Палая листва», то вижу старика, который за руку ведет своего внука на городские похороны. Отправная точка в романе «Полковнику никто не пишет» — образ человека, ожидающего баркас на рынке Барранкильи. Он ждал его с каким-то особенным беспокойством. Годы спустя я встретил в Париже человека, который ждал не то письмо, не то перевод с такой же тоскою, и я вспомнил того человека из Барранкильи и сел писать «Полковнику никто не пишет».

— И каков же образ, послуживший отправным пунктом для романа «Сто лет одиночества»?

— Старик, который ведет за руку мальчика, чтобы показать ему лед как одну из самых диковинных вещей на свете.

— То был твой дед, полковник Маркес?

— Да.

— А на самом деле это было?

— Не буквально, но навеян этот образ действительным событием. Я был еще совсем ребенком, когда в Аракатаке, где мы жили, дед сводил меня в цирк посмотреть на настоящего одногорбого верблюда. А потом я как-то сказал, что никогда не видел лед, и он повел меня в городок служащих банановой компании и попросил открыть холодильник с замороженными морскими окунями, а потом сунул туда мою руку. Отсюда и начался роман «Сто лет одиночества».

В апреле того же 1952 года Гарсия Маркес все свободное время посвящал переделыванию «Палой листвы» и переписыванию целых эпизодов в необъятной рукописи романа «Дом».

Он болезненно пережил сообщение о том, что роман Эдуардо Кабальеро Кальдерона, посланный в Буэнос-Айрес вместе с его «Палой листвой», был выпущен в свет издательством «Лосада».

Гарсия Маркес, полагая, что переделанную им рукопись романа можно будет снова отправить в «Досаду», сдружился с ее представителем в Боготе, Хулио Сесарем Вильегасом, прекрасным собеседником и образованным человеком, перуанским политическим деятелем левого толка, который был вынужден покинуть свою страну, поскольку он подвергался преследованиям со стороны диктатуры генерала Одрия. Однако Вильегас неожиданно прервал отношения с издательством «Лосада», переехал жить в Барранкилью и открыл там свой книжный магазин. Теперь члены Группы Барранкильи стали собираться не только в магазине «Мундо», но и «У Вильегаса», где Гарсия Маркес читал все поступавшие в продажу новинки.

— Послушай, Габо, я тебя понимаю, но главный обижается. Ты мало пишешь для газеты. — Альфонсо протирал салфеткой свои очки и щурился. — Раньше ты давал до двадцати семи «жирафов» в месяц, а однажды даже двадцать девять, а теперь восемь-десять. Я тебя понимаю...

— Вот и хорошо, что понимаешь. Спасибо! А главный перебьется. Альфонсо, я должен довести «Палую листву» до кондиции. И потом, я все равно уже повторяюсь, гоню халтуру. Да и как писать, карахо, когда военная цензура душит.

— У тебя не сняли ни один материал. Ты что?

— А то, что меня вынуждают быть собственным цензором. Если бы я мог писать что хочу, чего душа просит... Не хочу я халтуру гнать, пойми, Альфонсо... И не хочу, чтобы читатель понял, что это халтура, и посчитал меня за дерьмо. — Габриель допил пиво. — У меня из головы не идет все, что я видел в Аракатаке.

— Ты свое взял. Стал хорошим журналистом, с именем. Теперь хочешь писать романы. Ну так давай! Я — за! А завтра, не забудь, приходи к семи в «Мундо». Там соберется человек двадцать из нашей Группы. Будем обсуждать последнюю вещь Колдуэлла...

— «Голоса травы»?

— Да. И новинку Хемингуэя, повесть-притчу «Старик и море». Потрясающая вещь. А закончим вечер в «Пещере». Я приглашаю.

В мае 1952 года Группа Барранкильи получила скорбное известие из Барселоны о смерти Гомона Виньеса. Почти каждая газета или журнал поместили некрологи. Сильнее других переживал это событие Гарсия Маркес, лучший ученик Виньеса.

В самом начале декабря Гарсия Маркес опубликовал в «Эральдо» два «жирафа» (последний материал назывался «Предупреждение ворам»), а накануне Рождества рассказ «Зима» (впоследствии он стал называться «Исабель смотрит на дождь в Макондо»), который был фрагментом романа «Палая листва», после чего окончательно прекратил сотрудничество с этой газетой.

«Как это всегда бывало в решающие моменты, ему помог случай, будто сама судьба постоянно связывала воедино разрозненные периоды его жизни, — читаем мы у Дассо Сальдивара. — Хулио Сесар Вильегас... наладил продажу книг в рассрочку и убедил Гарсия Маркеса стать одним из его разъездных агентов. ...Когда Гарсия Маркес понял, что у Вильегаса он сможет зарабатывать больше, чем в газете "Эральдо", и что, самое главное, он сможет ездить по провинции, по тем самым местам, откуда происходили его предки, он долго не раздумывал» (28, 286— 287).

С января 1953 года начались поездки. Гарсия Маркес, у которого хорошо пошла продажа книг, был доволен судьбой. Вскоре он на время осел в Сьенаге, центре «банановой лихорадки», городе, где произошел массовый расстрел бастовавших рабочих и где жили его дед и бабушка, прежде чем перебраться в Аракатаку. Из Сьенаги Габриель вместе с другом Эскалоной и новым приятелем Лисандро Пачеко, внуком того, кого когда-то убил полковник Маркес, объездили департаменты Сесар и Гуахира и снова побывали в Риоаче. Поездка оказалась очень результативной, если говорить о сборе фактического материала, как исторического, так и фольклорного. Особенно интересовали Гарсия Маркеса легенды.

В Риоаче он получил от Вильегаса несколько номеров американского журнала «Лайф» на испанском языке, где была напечатана повесть Хемингуэя «Старик и море». Тогда в книжном магазине «Мундо» они говорили об английском оригинале, теперь же писатель проштудировал «Старика и море» на хорошем испанском и пришел в изумление от того, как, оказывается, можно коротко и ясно писать. Гарсия Маркес нашел у хозяина отеля книгу «Миссис Деллоуэй» Вирджинии Вулф и еще раз внимательно ее прочитал. Теперь он знал, каким будет его собственный стиль, он понял, что нашел нужную форму. И его читатель вскоре почувствовал это в повестях «Рассказ не утонувшего в открытом море» и «Полковнику никто не пишет». Одна из них основана на легенде, другая — на действительном событии.

Вернувшись из командировки по провинции в июне 1953 года, за три дня до государственного переворота, который возглавил генерал Густаво Рохас Пинилья, Гарсия Маркес нашел своего нового друга и покровителя в панике. Вильегас предчувствовал надвигающийся переворот и опасался за свою жизнь.

Бывший министр перуанского правительства оказался прав. После переворота Вильегас был арестован, и Гарсия Маркес понял, что его выгодная и полезная служба окончена. Вильегаса арестовала военная контрразведка, он был переправлен в Боготу и помещен в центральную тюрьму страны «Модело».

Надо признать, что к этому времени Гарсия Маркес собрал огромное количество материала, необходимого ему как писателю: он многое пережил и увидел собственными глазами, записал множество историй, мифов и легенд. Теперь, когда все это уже утвердилось в сознании, начался процесс обдумывания.

— Габо, я всю жизнь мечтал иметь свою газету! Ну, не то чтобы собственную, но такую, чтобы я мог руководить ее изданием, как хочу. Теперь эта возможность есть! И ты знаешь, как я тебя люблю. Да, если б даже не любил, лучше тебя на место завредакцией вечернего выпуска хозяин «Насьональ» не найдет. Во всей Колумбии! Завредакцией утреннего выпуска буду я. Соглашайся! — Альваро Сепеда говорил так горячо, что Габриель невольно подумал: «Я никогда не видел, чтобы Альваро Сепеда так волновался из-за чего бы то ни было».

— Ты же знаешь, я без работы. А должность подходящая. И мы с тобой сработаемся, я думаю. Когда...

— И мы задавим «Эральдо»!

— Я всегда знал, что ты живешь именно этой мечтою. Надеюсь, мне не придется писать? Кто владелец и когда газета начнет выходить?

— Основатель и владелец — порядочный и богатый человек...

— Разве богатые бывают порядочными? — Габриель прищурился.

— Карахо, не валяй дурака! Хуан Давис Эчандия во мне души не чает. Считает, что мои рассказы лучше всех. Конечно, после тебя, дорогой. Правда, он считает, что ты пишешь отлично, но заумно.

— Коньо! И ты хочешь, чтобы я пошел к нему работать?

— Да работать ты будешь со мной, а главный редактор — Хайме Девис Перейра. Его ты знаешь, а он, я точно знаю, от тебя в восторге! Правда... — Альваро осекся.

— Что еще? Давай выкладывай!

— Он говорит, что ты богема. Но я ему напомнил о твоей работе в «Эральдо», и тогда он поднял руки вверх.

— Да ладно тебе. — Габриель усмехнулся. — Когда начинать и сколько положат?

— Гарантирую, что не обидят. Сегодня восьмое сентября. Думаю, через три недели. Значит, договорились, завтра пойдем к Хайме. Он будет рад! Да, забыл самое главное. Давис Эчандия купил новые типографские станки. Сейчас их устанавливают. Первое время на них будут работать гринго. А у нас при новой технике хлопот будет в сто раз меньше.

— Ладно, будем считать, что договорились.

Альваро Сепеда несколько заблуждался. Оба молодых писателя не просто работали в газете «Насьональ», они практически жили в редакции, участвуя в технологическом процессе издания обоих выпусков газеты с начала и до конца.

Вот что по этому поводу пишет Гилар: «Как вспоминает Герман Варгас — и это подтверждал сам Гарсия Маркес, — неуемные амбиции Альваро Сепеды вызвали недовольство многих сотрудников "Насьональ", создав серьезные трудности. Сепеда много лет мечтал о том, чтобы иметь собственную газету, но когда это стало реальностью, он, по сути дела, все загубил» (15, 32).

Это был человек образованный, порядочный и невероятно требовательный в работе к себе и другим, особенно к пишущим журналистам, но его претензии и нововведения не раз служили причиной конфликтов и скандалов, вплоть до «итальянской забастовки».

— Ты, сеньор, баснословно талантлив, но еще молод! Ты не в состоянии посмотреть на себя со стороны! Ты здесь захиреешь, ты не сможешь развернуться должным образом и погибнешь, Габо! — так говорил Габриелю Альваро Мутис. Он работал в колумбийском отделении американской нефтяной компании «Эссо», занимался «PR-ом» и умел быть убедительным. — К тому же пьешь больше чем следует!

— Зато я — завредакцией! — Габриель пытался защищаться.

— Брось, Габо, ты только что сам говорил: в газете полный бардак! Ты завален работой, тебе некогда писать. А я нашел тебе хорошо оплачиваемую работу — редактором в самой престижной газете страны.

— «Эспектадор»... Там меня знают.

— И любят. И не забывай, что именно эта газета напечатала твой первый рассказ. И тот, кто открыл тебя, Эдуардо Саламеа Борда, нынче зам главного редактора. Он просил меня передать, что лично приглашает тебя.

— А Гильермо Кано?

— И главный редактор, и владелец газеты, ты же знаешь, это его отец — старик Габриель, твой тезка, — оба готовы хорошо платить!

— А Эдуардо не рассказывал, как все было с «Третьим смирением»? Почему он тогда его взял?

— Рассказывал. Ему понравился не столько стиль, сколько фантастический сюжет. Он сразу угадал в тебе талант. Эдуардо сначала показал рассказ своему брату Хорхе. И тот — ну что тебе говорить, наверное, это лучший писатель Колумбии — дал «добро».

— Так что, соглашаться, что ли? — В глубине души Габриель знал, что никуда не поедет, — у него не было сил на такую перемену, он не мог представить себе, как оставит Барранкилью и своих закадычных друзей.

— И не раздумывай, Габо! Правда, я должен тебе кое-что сказать. Старик Габриель Кано, когда узнал, что газета намерена пригласить тебя на работу, сказал мне: «Послушайте, Альваро, может, этот парень и талантлив, но его внешний вид — ужас что такое!» Я заверил его, что Кано в твоем лице будет иметь лучшего работника в газете, что он еще не видел такого трудягу, как ты, и т. д. Он не очень-то поверил, но через неделю пригласил меня к себе в кабинет и сказал: «А знаете, Альваро, вы оказались правы, он замечательно пишет. Спасибо вам. Тащите его сюда, в нашу газету!»

Однако Альваро Мутис так и не услышал от Гарсия Маркеса ничего определенного. Перед отлетом в Боготу он все-таки оставил Габриелю билет на самолет с открытой датой. Это было в первых числах января 1954 года. В суматохе тогдашней жизни Габриеля билет потерялся. Когда Альваро Мутис позвонил ему из кабинета главного редактора «Эспектадор», Габриель сказал, что билет у него украли и поэтому он прилететь не может. Тогда газета, по настоянию Мутиса, прислала Гарсия Маркесу другой билет. Сам же Мутис написал ему довольно резкое письмо, и тогда будущий лауреат Нобелевской премии устыдился.

Mamadores de gallo в количестве пятнадцати— двадцати человек три дня провожали Габриеля. Все отговаривали его от переезда в Боготу. Понимая, однако, что только там можно наконец всерьез попытаться издать «Палую листву», Гарсия Маркес распрощался с Барранкильей и, несмотря на свой патологический страх перед самолетами, улетел в столицу.

— Это что, все твои вещи? Плюгавый чемодан да два пакета! — с искренним изумлением произнес Мутис, который встретил Габриеля в столичном аэропорту «Течо».

— К чему мне много вещей! Тяжело таскать! Зато вот эти два пакета — мое будущее! Ты мне поможешь, Альваро, найти дешевую ночлежку?

— К черту ночлежку! Будешь жить у меня, пока не снимешь квартиру. Пора привыкать к цивилизации. Назавтра руководство газеты заказало ужин в твою честь в лучшем отеле Боготы. Пойдешь в моем костюме.

— Коньо, ты собираешься вот так командовать мной всю жизнь?

— Все зависит от того, как ты будешь себя вести.

— Спасибо, Альваро, теперь я вижу: ты — настоящий друг.

— Не стоит благодарности, — сказал Мутис и подумал: сколько еще понадобится времени, сил и терпения, чтобы сделать из Габо более или менее интеллигентного человека.

В чем Мутис не сомневался, так это в том, что два бумажных пакета — один потолще, другой потоньше — действительно представляли собою будущее писателя Гарсия Маркеса. В легком пакете находились старые варианты «Палой листвы» и еще один, четвертый, еще не правленный, а значит, не последний. В увесистом — сложенные вдвое газетные рулоны «Дома», основы целого ряда будущих книг писателя. «Дом» стал прародителем, который произвел на свет, будто из Адамова ребра, роман «Палая листва» и, в той или иной степени, повесть «Полковнику никто не пишет», роман «Недобрый час», сборник рассказов «Похороны Великой Мамы» и роман-эпопею «Сто лет одиночества» (27, 295).

— Альваро, что происходит, коньо? — не скрывая раздражения, спросил Габриель. Вот уже пятый день он сидел в кабинете своего друга, этажом выше редакции «Эспектадор», и изредка правил материалы, которые приносил ему из редакции посыльный.

— Закон капитализма. К тебе присматриваются.

— Закон твоей сраной столицы! Я тут загибаюсь от холода и одиночества! Дай мне выпить, прошу тебя. И все что-то обещают... Лучше одно «возьми», чем два «я тебе дам!»

— Они знают тебя, Габо, как хорошего писателя, но не знают, что ты такое в журналистике. Провинциальных газет они не читали. Кто умеет ждать, доживает до глубокой старости. Все будет в порядке. Тебе, конечно, ром? Тебя ведь от виски тошнит. Ты знай себе старайся! — И Альваро наполнил рюмку лучшим ямайским ромом.

Габриель осушил ее залпом и заявил:

— Жду до среды, а там — пошли они в задницу! Возвращаюсь в Барранкилью!

В понедельник, 1 февраля главный редактор Гильермо Кано пригласил Гарсия Маркеса к себе в кабинет и предложил ему подписать контракт сразу на год. Его принимали без испытательного срока на штатную должность редактора, с окладом девятьсот песо в месяц. Поначалу Гарсия Маркес не поверил своим глазам. О таком он не мог мечтать в самом счастливом сне. Впервые в жизни повеяло экономическим благополучием. Кано это понял и спросил: «О чем вы сейчас подумали, Габриель?» Новый редактор «Эспектадор» ответил то, что думал: «Наконец-то я смогу помогать моим родителям по-настоящему». Главный редактор улыбнулся: «Я вас таким и представлял. Идите с Богом! Трудитесь на благо газеты. Ваше рабочее место вам покажут».

Либеральная газета «Эспектадор» была по значению второй газетой в стране после «Тьемпо». В редакции работали профессиональные журналисты и писатели, в большинстве — прогрессивных взглядов, которые они вынуждены были скрывать. Молодой, начитанный, поднаторевший в журналистике Гарсия Маркес очень скоро завоевал авторитет среди коллег, поддержку и уважение завредакцией Хосе Сальгара и главного редактора. Он работал репортером и писал комментарии и передовицы. Веря в талант молодого журналиста и писателя, Эдуардо Саламеа Борда, зам главного редактора, помогал Гарсия Маркесу как мог. Не прошло и полгода, как Габриель Гарсия Маркес уже считался в газете репортером-звездой.

В этот период Гарсия Маркес особенно сблизился с известным журналистом, сотрудником «Эспектадор» Гонсало Гонсалесом (псевдоним Гог), который вел в газете колонку «Вопросы и ответы». Гонсалес был уроженцем Аракатаки и дальним родственником Габриеля и, кроме того, знал его как члена Литгруппы Барранкильи. Именно Гог показал Эдуардо Саламеа рассказ «Третье смирение», поскольку сам Габриэль был настолько не уверен в себе, что побоялся подняться в кабинет Саламея в «Эспектадор».

Однако не бывает дороги без ухабов. Многие коллеги увлеклись стилем Гарсия Маркеса, но однажды завредакцией Сальгар, опытный журналист старой школы, посоветовал Габриелю, к которому прекрасно относился, «свернуть шею лебедю литературы, который только мешает настоящей журналистике».

Гарсия Маркес обратился за помощью к своему «Христофору Колумбу», «литературному отцу» Эдуардо Саламея Борда, тонкому писателю, автору рубрики «Город и мир», которую он подписывал псевдонимом Улисс. Рубрика подробно рассказывала читателю о событиях культурной жизни страны и за рубежом и особенно о том, что происходило в литературе. Именно материалы Улисса семь лет назад дали Габриелю импульс к сочинению первого рассказа «Третье смирение».

— Знаешь, Пепе, я солидарен с Эдуардо. Выпей с нами кофе. — Главный редактор сам нацедил из итальянского аппарата «эспрессо» и подал чашечку заведующему редакцией.

— В чем солидарны, сеньор Кано? — Сальгар в предчувствии серьезного разговора, всегда переходил с главным на «вы».

— Ты напрасно упрекаешь Гарсия Маркеса в излишней литературности стиля. Читатели всегда с интересом читают его материалы. И ты это знаешь. Мы этим гордимся.

— Я уже стар, а значит, консерватор. Ладно, будь по-вашему! Я поговорю с Габриелем. Конечно, новые времена...

— И он не вылезает из редакции, — сказал Саламеа. — Даже ночует здесь. Это стало темой для анекдотов.

— Это да! Зато когда выбирается отсюда, утром приходит с мешками под глазами, помятый, и за три метра от него закусить хочется. Но при этом, надо признать, работник он отличный. Побольше бы таких.

— Вот видишь. Надо понимать, он же литератор, поэт. Богема — его стихия. Не сомневаюсь, в будущем он — первая величина в нашей литературе. Он как никто другой прославит Колумбию, — высказал свое мнение Саламея.

— Сам я в этом не уверен, но Эдуардо виднее. Он у нас известный дегустатор молодых талантов. — Главный нажал на кнопку вызова секретаря.

— Я вас понял. Черт его знает, что итальянцы засовывают в свой аппарат, — как ни сделай кофе-«эспрессо», всегда получается вкусно.

В Боготе Гарсия Маркес восстановил прежние знакомства и завел новых друзей. На встречах и вечеринках, где появлялась гитара, он исполнял вальенаты и всегда был душой компании. Самыми близкими его друзьями стали Мутис, его жена Нанси и каталонец Луис Висенс, один из основателей Киноклуба Колумбии. Все четверо «болели» литературой, и их беседы часто затягивались до зари.

Однако Мутис упорно делал свое дело. Прежде всего он научил Габо завязывать и носить галстуки, затем ввел его в престижные круги деятелей искусства и литературы, заставил еще раз внимательно перечитать Стендаля, Диккенса, Шиллера и Конрада. Основой дружбы Мутиса и Гарсия Маркеса была всепоглощающая страсть к литературе, а взаимная личная привязанность опиралась на схожесть характеров и взглядов — «две горошины из одного стручка», говорили про них.

Они вышли из Оперного театра, и Гарсия Маркес, вопреки обыкновению, молчал. Он был сосредоточен, напряжен. Внезапно он поцеловал в щеку Нанси и крепко обнял друга.

— Карахо, это было колоссально! Я впервые слушал симфоническую музыку. Бетховен — гений! Он вывернул мне душу. — Габриель запустил в волосы обе пятерни.

— Третья симфония — «Героическая», как и Пятая и Девятая, проникнута мужеством, отвагой и демократизмом. Его творчество отражает идеи Великой французской революции. Он действительно гений! — Альваро сделал ударение на последнем слове.

— Высокая идейность Бетховена основана, прежде всего, на сознании общественного долга, — добавила Нанси.

— А Шостакович! — Габриель остановился. — Это же совершенно другое, это более современно, но какая силища!

— Должен тебе сказать, Габо, это твой композитор.

— Почему, Альваро?

— То, что ты слышал, — это о войне русских с фашизмом. Другие его вещи будут тебе еще ближе. Шостакович — новатор! Его музыка — это мучительные, порой трагические переживания человека. Она о несправедливости и одиночестве. Поэтому музыку Шостаковича с таким трудом принимают в коммунистическом СССР.

— Тогда почему его разрешает исполнять наша военная диктатура?

— Потому что ничего в нем не понимает! — ответил Альваро.

— Когда будет следующий концерт симфонической музыки, пойдем? — Габриэль говорил умоляюще. — Богота теперь, карахо, совсем другой город. Приезжие иностранцы стряхивают с него колониальный нафталин.

— Обязательно пойдем, Габо, — с радостью сказала Нанси. — Меньше будешь торчать в своих любимых «Астуриас» и «Аутоматико». Все, что ты мог оттуда взять, ты уже взял.

— Да я теперь хожу в кафе послушать, что говорят, и только. И по этой же причине не пропускаю ни один новый фильм. Это все для работы в газете.

— Меня, Нанси, искренне радует, что в друзьях у Габо теперь ходят Саламея и старик Сальгар. Это знающие люди.

— Мы теперь часто с ними по выходным выезжаем в провинцию. Выпить пива, понаблюдать тамошнюю жизнь, поговорить. Они оба первоклассные собеседники. И меня уважают. Говорят, военная диктатура генерала Рохаса Пинильи — видимость. В действительности страной управляют олигархи.

— А их ненависть к народу выражается насилием диктатуры и жестокостью диктатора, — пояснил Мутис.

На следующий день, прежде чем отправиться в редакцию «Эспектадор», Гарсия Маркес отвез передачу в тюрьму «Модело» своему перуанскому другу Хулио Сесару Вильегосу. На обратном пути Габриель — это было 9 июня 1954 года — стал свидетелем того, как на авеню Хименес де Кесада по приказу диктатора Рохаса Пинильи была расстреляна мирная демонстрация студентов. Кровавая бойня произвела на Гарсия Маркеса столь сильное впечатление, что он окончательно решил примкнуть клевым силам. Сближение Гарсия Маркеса с левыми, под влиянием антиимпериалистического настроя его деда, началось еще в колледже в Сипакире, где кое-кто из преподавателей были членами компартии Колумбии. Его левые взгляды окончательно сформировались в Картахене и Барранкилье. Еще работая в «Эральдо», Гарсия Маркес помогал компартии денежными взносами. То же самое он делал, хотя об этом знали немногие, работая в «Эспектадор», где действовала тайная ячейка КПК, в то время находившейся в подполье.

После расстрела студентов Гарсия Маркес вошел в партийную ячейку газеты, посещал собрания, выступал там с яркими обличительными речами, однако решительно уклонялся от активной деятельности. Тогда Хильберто Виейра, генеральный секретарь КПК, пригласил Гарсия Маркеса к себе домой и заявил ему, что, поскольку он уклоняется от активной деятельности, нет смысла участвовать в работе ячейки. Виейра предложил ведущему журналисту «Эспектадор» получать информацию для газетных материалов лично от него.

«На самом деле поведение Виейры имело целью поближе познакомиться с восходящей звездой и заручиться его поддержкой, — читаем мы у Дассо Сальдивара. — Коммунисты прекрасно понимали, какое значение может иметь такая поддержка со стороны ведущего репортера газеты "Эспектадор"» (28, 305).

— Ну как? Закончил читать, людоед? — спросил Габриель, не успев переступить порог дома Мутиса, и тут же сорвал с себя галстук.

— Конечно, Габо, все это очень необычно! Ни в Колумбии, ни вообще в Латинской Америке так никто не писал. Не все это примут. Впрочем, Фолкнера и Вирджинию Вулф тоже не сразу признали. Терпение, мой друг, терпение. — Альваро направился к стойке бара, положил в стаканы кубики льда, добавил в виски содовой воды. — Пью за то, чтобы этот пятый вариант был последним.

— Четвертый, старик! Четвертый.

— Не мелочись! Когда я был в Барранкилье два года назад, ты трудился над четвертым. Когда же я выдрал тебя из провинциального болота, ты мне еще в аэропорту «Течо» сказал, что привез пятый вариант «Палой листвы», еще не отшлифованный до конца. Теперь роман готов, и надо искать издателя. Давай выпьем и подумаем над этим вместе.

— Было бы здорово!

— Да, Габо, я уже давно хотел тебе сказать: ты чертовски здорово делаешь комментарии к кинофильмам. Их очень интересно читать. Поздравляю!

— Откровенно говоря, Альваро, меня все больше и больше привлекает работа репортера.

— Ты и тут молодец! — сказала Нанси, входя в гостиную. — Ты вообще молодец, Габо! Кто еще может писать передовицы не хуже, чем Кано, Саламея, Сальгар и Гог? А ведь они — асы!

— Тем не менее то, что они делают, не так увлекательно, как материалы Габо в колонке «Кинематограф в Боготе. Премьеры недели». Тут он в своей стихии, — высказал свое мнение Альваро. — И так думают многие.

— Это мой дед привил мне любовь к кино. Иной раз в Аракатаке мы с ним смотрели по три фильма подряд — всю программу.

— Думаю, Альваро, у Габито есть еще одна заслуга, — заметила Нанси. — По сути, он один их первых в Колумбии, кто открыл путь для кинокритики.

— Ты абсолютно права, дорогая! Я уже слышал разговоры о необходимости создания в Колумбии собственной киноиндустрии.

Лето 1954 года принесло Габриелю Гарсия Маркесу первое официальное признание, первую премию в его жизни. Ассоциация писателей и артистов Колумбии присудила ему Национальную премию за рассказ «День после субботы». Получая ее, Гарсия Маркес думал об издательстве «Лосада», которое отказалось печатать «Палую листву». Правда, он знал, что рассказ «День после субботы» вызвал у членов жюри конкурса весьма противоречивые отклики, и не только по поводу стиля, но и по поводу той действительности, которую описывал автор, рассказывая о мифическом Макондо.

— Скажите, Габриель, почему в этом рассказе, да и во всех остальных, вы рисуете действительность такой тяжелой, мрачной, беспросветной? — спросил Гарсия Маркеса после вручения премии убеленный сединами член жюри.

— Потому что наша страна словно помечена несчастьями и катастрофами. Войны, насилие, скрытое и явное, беспардонное разграбление природных ресурсов, безысходная нищета, разрушительные наводнения и налеты саранчи, зависть и соперничество в области культуры, уровень которой и без того оставляет желать много лучшего, несправедливость, гражданское бесправие, грязная политика... — Гарсия Маркес не договорил, поскольку член жюри молча повернулся и ушел.

«Что же ты скажешь, когда прочтешь "Палую листву"?» — подумал про себя Габриель.

В начале августа Гарсия Маркес получил повышение по службе — его отправили в Медельин специальным корреспондентом «Эспектадор». Там произошло стихийное бедствие, повлекшее за собой большое количество человеческих жертв. Когда Габриель вернулся, сотрудники газеты встретили его в коридоре редакции аплодисментами — за три репортажа на тему «Итоги и восстановительные работы после катастрофы в Антиокии». После чего один за другим появились не менее блестящие репортажи спецкорреспондента:

«Чоко, которого Колумбия не знает» (29.IX — 2.Х.54), «От Кореи к действительности» (9 —11.X11.), «Трижды чемпион открывает свои секреты», «Правда о моих злоключениях» и «Великий колумбийский скульптор, усыновленный Мексикой» о Родриго Аренасе Бетанкуре, опубликованный 1 февраля 1955 года.

Висенс и Мутис устроили ужин в честь героя дня. Вся читающая Богота говорила о Маркесе.

— Однако, дорогие друзья, признаюсь только вам, — говорил Габриель с рюмкой в руке. На столе среди закусок была русская икра. — Когда я увидел, что случилось в Медельине, меня охватил такой ужас, что я готов был бросить все к чертовой матери и вернуться в Барранкилью.

— Чего ты испугался? Увидел трупы? — спросил Висенс.

— Нет! Я испугался, потому что был уверен — мне об этом не написать! И должности спецкора мне не видать как своих ушей. И пока я был там, я не мог избавиться от страха.

— Но ведь ты справился, Габо, теперь все позади, — сказал Мутис, поднимая рюмку.

— Нет, Альваро, даже сейчас, как только мне кажется, что Сальгар или, еще хуже, Кано хотят меня куда-нибудь послать, я начинаю дрожать от страха.

— Но это нормально! Любой человек испытывает страх в решающие моменты своей жизни. Вспомни хемингуэевского Фрэнсиса Макомбера, — сказал Луис Висенс.

Уже будучи известным писателем, Гарсия Маркес не оставил журналистику, и благодаря своим глубоким и политически острым репортажам он оставался одним из ведущих журналистов Колумбии.

Однажды в руки Гарсия Маркеса попал старый номер газеты «Тьемпо» со статьей о кораблекрушении и о Луисе Алехандро Веласко, единственном моряке, оставшемся в живых.

— Бог с тобой, Габито, об этом случае кто только не писал, — сказал Гильермо Кано и протянул Гарсия Маркесу чашку черного кофе.

— Уверяю вас, не сказано и половины! Не сказано самого главного — правды! Дайте мне «добро», и я сделаю не репортаж, а конфетку.

— Ей-богу, Габо, даю согласие только потому, что уж очень тебя люблю. Съезди, проветрись, однако я мало верю в успех.

Прошло всего три недели, и «Эспектадор» начала печатать репортаж с продолжением, который назывался «Рассказ не утонувшего в открытом море», или, как еще называлась эта работа писателя, «Правда о моих злоключениях».

Габриель сидел за своим столом в огромной комнате редакции, вычитывая гранки седьмого куска, когда вдруг к нему подошел Кано и положил ему руку на плечо.

— Скажите откровенно, то, что вы сейчас печатаете, это литературное произведение или правда? — спросил владелец газеты.

Габриель поднялся со стула.

— Это литературное произведение, потому что это правда, — смущенно ответил спецкор.

— Вы клянетесь? — Кано говорил серьезно.

— Клянусь! — так же серьезно ответил Маркес.

— Тогда скажите мне, сколько еще частей вы планируете написать?

— Всего у меня написано четырнадцать.

— Тогда сделайте пятьдесят! Гильермо говорит, тираж газеты увеличился вдвое.

— На сей раз не получится, дон Габриель. Все, что можно, я уже написал.

— Что ж, очень жаль!

Пять минут спустя хозяин газеты сказал своему брату в его кабинете:

— Спасибо тебе, Гильермо, что принес нам в газету эту курицу, несущую золотые яйца.

Из-за этой повести Гарсия Маркеса, которая была написана от первого лица и как бы за подписью моряка Луиса Алехандро Веласко, отношение правительства генерала Рохаса Пинильи к газете «Эспектадор» изменилось в худшую сторону.

В открытом море эскадренный миноносец обнаружил моряка, умиравшего от голода. Паром, на котором он находился, был якобы унесен штормом в море. Семеро товарищей Веласко погибли, а он сам провел десять дней без еды и питья. Моряка сделали чуть ли не национальным героем, и диктатор пытался использовать это в своих целях. Гарсия Маркесу удалось убедить моряка Веласко рассказать правду: на пароме по приказанию близкого к диктатору генерала был размещен контрабандный груз. Во время шторма плохо закрепленный груз сорвался, и весь экипаж оказался в воде. Вскарабкаться обратно на паром сумел лишь Веласко.

С момента публикации рассказа моряк Веласко перестал быть героем, был уволен из военно-морского флота, а недовольство властей Гарсия Маркесом усилилось. Как справедливо отмечает Дассо Сальдивар, то своей сути репортажи Гарсия Маркеса были куда глубже и серьезнее, с точки зрения политической и революционной, чем деятельность подавляющего большинства его современников левого толка, открыто отстаивающих свои убеждения. И если цензура пропускала его материалы, так только потому, что писатель, в отличие от своих единомышленников, не занимался демагогией и митингованием и не был подвержен идеологическому пустословию, присущему склеротическому марксизму Москвы. Он кропотливо исследовал колумбийскую действительность и в каждой строке, в каждом материале смело говорил о том, что его волновало (нередко используя информацию, которую получал от своих друзей из компартии)» (28, 318).

— Не обижайся, старик, но лучшего издательства я не нашел. Роман надо издавать! Уже столько лет ты носишься с ним, как с младенцем, который никак не желает появляться на свет. — Мутис старался говорить мягко.

— Еще как желает! А кто будет рожать? — быстро спросил Габриель.

— Не удивляйся! Самуэль Лисман Баун, владелец «Типографии Сипа».

— Коньо, никогда о таком не слышал!

— Тем не менее он скоро сюда войдет. Потому я и попросил тебя прийти в «Астуриас» с рукописью «Палой листвы».

— Карахо, отдавать неизвестно кому!

— В противном случае хорошая книга будет и дальше тухнуть на полке и знать об этом будем только мы с тобой да еще несколько человек.

В это время в кафе появился щуплый, быстроглазый Лисман Баун. Он увидел Мутиса и решительно направился к нему.

— Сеньор Мутис, где рукопись?

— Да вы сначала познакомьтесь с автором.

— Мне важнее знакомство не с автором, а с рукописью. — Владелец типографии продолжал стоять, хотя Мутис жестом предложил ему сесть.

— Значит, как мы договорились, сеньор Лисман, вы отпечатаете книгу сразу. Поверите мне на слово и не станете искать рецензентов.

— Договорились! Автор, давайте вашу рукопись и приходите через неделю, — сказал издатель.

— Послушай, Альваро, это же проходимец, карахо, — шепотом проговорил Габриэль.

— Но книгу написал ты, а не он! Через неделю отпразднуем.

Роман «Палая листва» действительно вышел через неделю. Из объявленного тиража в четыре тысячи экземпляров вышла только одна тысяча, во всяком случае так утверждали работники типографии. Из них пятьсот экземпляров, как потом рассказывал Мануэль Сапата Оливейя, старый друг и покровитель Гарсия Маркеса, во многом ему помогавший, издатель Лисман Баун всучил Сапате в качестве гонорара за его книгу «Китай, 6 часов утра».

Эдуардо Саламея, Альваро Мутис, Луис Висенс и сам автор ходили по книжным магазинам Боготы, уговаривая владельцев взять со склада «Типографии Сипа» хотя бы по пять—десять экземпляров и пустить их в продажу по пять песо за книгу.

Прошло ровно семь лет с тех пор, как из-под пера Гарсия Маркеса появился первый вариант «Палой листвы» — воспоминания детства, основанные на верности карибской культуре, но не без влияния прозы Фолкнера, В. Вулф и Мелвилла. Когда же наконец «Палая листва» с посвящением Герману Варгасу, одному из самых близких друзей писателя по Лит-группе Барранкильи, вышла в свет, ее сразу стали обсуждать в литературных кругах. Молодые писатели восхищались, представители старшего поколения пожимали плечами. Эдуардо Саламея, литературный критик и друг писателя, со страниц «Эспектадор» приветствовал выход книги шумными аплодисментами. Целый месяц праздновали это событие, обливая экземпляры шампанским, члены Группы Барранкильи. Вместе с тем широкая публика роман не покупала.

Пройдет двадцать лет, и ведущий литературный критик Мексики Эммануэль Карбальо напишет: «Роман "Палая листва" — элегия, трехголосная месса по усопшему, в его основу положена история самоубийства человека и ненависти жителей города к нему даже после его смерти. Автор рассказывает о жизни и важных событиях в судьбах людей и в тяжелые времена зарождения Макондо, и в период его процветания, и в то время, когда жизнь в городке пришла в полный упадок. Структура произведения, намеренно хаотическая и запутанная, несет свою функцию и является основой, на которой, с той поры и до сего дня, будет строиться литературный мир Гарсия Маркеса. Она представляет собой первый образчик "рейтеративного" — повторяющегося — стиля этого автора, который в самые неожиданные моменты переходит от реальной действительности к воображаемой, от традиционного реализма к реализму, созданному лучшими традициями современного романа, от простоты изложения к двусмысленности и "герметизму" — непроницаемости. Кто внимательно читал Гарсия Маркеса, тот не мог не заметить неповторимого своеобразия его стиля как наиболее важной черты его творчества, которая зародилась именно в "Палой листве", выковывалась в его рассказах "Сиеста во вторник" и Лень после субботы" в сборнике "Похороны Великой Мамы", ярко проявилась в рассказе "Море исчезающих времен" и получила окончательное выражение во всей своей мощи и красоте в романе "Сто лет одиночества"» (5, 161).

А в мае 1955 года Гарсия Маркес был счастлив, дарил свою книгу ест подряд и впервые раздавал автографы. Когда тираж ewe печатался, Гарсия Маркес взял первый экземпляр, пахнувший краской и клеем, и отправился в Министерство образования. Его бывший преподаватель литературы в колледже в Сипакире теперь работал директором департамента среднего образования и педагогики. Габриель вручил ему «Палую листву» с такой надписью: «Моему учителю, Карлосу Хулио Кальдерону Эрмиде, первому, кто натолкнул меня на мысль писать». Седовласый педагог поблагодарил и сказал: «Я всегда знал, что рано или поздно, но ты станешь настоящим писателем! Твои газетные репортажи — это уже литература!»

Радости не было конца, но уж так устроен мир: было горько читать резкую критику на роман «Палая листва» со стороны компартии Колумбии. Виейра в печати заявил, что в романе «Палая листва» отсутствует обличительный пафос и что мифическое содержание и своеобразный лирический стиль произведения никак не соотносятся с колумбийской действительностью.

Подобные высказывания пробуждали определенные сомнения, которые не оставляли писателя до тех пор, пока, благодаря созданию романа «Сто лет одиночества», Гарсия Маркес вновь не обрел творческую свободу.

Примечания

1. Озорник, бесенок, злой дух (англ.).

2. Негодяй, подлец (исп.).

3. Рубашка навыпуск из легкой материи с накладными карманами и открытым воротом (исп.).

4. Букв.: относящийся к Вальедупару; песенный жанр, распространенный в департаментах побережья Колумбии (меренге, пасильо, соны, пуйяс и тамборас).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Яндекс.Метрика Главная Обратная связь Книга гостей Ссылки

© 2017 Гарсиа Маркес.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.