Главная
Новости
Биография
Хронология жизни
Премии и награды
Личная жизнь и семья
Друзья
Произведения
Постановки
Интервью
Интересные факты
Цитаты
Фотографии
Фильмы и передачи
Публикации
Разное
Группа ВКонтакте
Магазин
Статьи
Гостевая

На правах рекламы:

• Доставка грузов из китая узнать больше.

Глава II. Детство, отрочество и юность (1924—1948)

— Мамочка, расскажи мне, как вы встретились с отцом, как поженились. Вам ведь пришлось много чего преодолеть, — попросила Лихия Гарсия Маркес. Она была пятым ребенком в семье родителей писателя.

Разговор происходил в Картахене, на террасе дома Габриеля Элихио Гарсия Мартинеса и Луисы Сантьяги Маркес Игуаран. Дом утопал в зарослях плюща и кустах орхидей.

— Да это, милая, давно быльем поросло. — Видно было, что матери не хотелось вспоминать старое.

— Ну пожалуйста, мамочка. Теперь, когда Габо стал таким знаменитым, я чувствую, что обязана собрать все, что касается его и нашей жизни.

— Почему обязана? — поинтересовалась мать.

— Падре1 говорит, что мы, мормоны, призваны, более чем кто-либо другой, творить добро. Он похвалил меня, когда узнал, что я хочу собрать материал о брате. Его читателям это наверняка будет интересно.

Луиса Сантьяга поудобнее устроилась в кресле-качалке. Она была матерью одиннадцати детей, последний из которых родился, когда ей было уже сорок два года, но она все еще не утратила былой красоты.

— Мы жили тогда в Аракатаке. Было лето двадцать четвертого года. Мы тогда всей семьей, кроме твоего деда, отдыхали в Санта-Марте. В это время в Аракатаку прибыл на работу новый телеграфист. Он привез рекомендательное письмо от знакомого моему отцу священника. И молодой Габриель Элихио так понравился полковнику, что тот взял да и пригласил твоего будущего отца поехать вместе с ним к нам, в Санта-Марту.

— Это верно, что дед, когда они приехали, купил на вокзале моему будущему отцу клетку с жаворонком, чтобы тот преподнес тебе ее в подарок?

— Да. Твой отец тогда был видным молодым человеком, умел красиво говорить, сочинял стихи, хорошо играл на скрипке, даже лучше деда. Мне тоже сразу понравился Габриель. Но потом, в Аракатаке, оказалось, что он волочится за каждой юбкой и завел себе невесту. Звали ее Роса Элена. Позднее эта Роса Элена стала первой учительницей нашего Габито.

— Ты очень переживала? Ведь ты была самой красивой девушкой в селении. Из уважаемой семьи. Тебя называли «цветок Аракатаки».

— Да. Но как раз в те дни я чем-то отравилась, и врачи отправили меня в горы. Когда через месяц я вернулась, на вокзале, среди родственников и знакомых, меня встречал и твой будущий отец. Он был одет в лучшее, что у него было, а в руке держал букетик фиалок. В воскресенье, во время утренней мессы, мы всю службу с ним переглядывались, и он понял, что я к нему неравнодушна. И вот жарким мартовским днем двадцать пятого года я возвращалась домой от подруги, а он поджидал меня у дороги. Он проводил меня домой, мы вышли в сад, и под сенью самого большого миндального дерева твой будущий отец объяснился мне в любви и сделал предложение.

— Интересно, а что он говорил? — Щеки Лихии раскраснелись.

— Говорил, что любит, что в его сердце нет другой женщины, что оно целиком принадлежит мне, что я лишила его сна и что из-за меня он принимает и отправляет телеграммы с ошибками. «Давай поженимся как можно скорее!» — сказал он, дав мне на раздумья двадцать четыре часа и ни минутой больше. Но тут нам помешала тетя Франсиска. Кажется, она слышала конец нашего разговора. Она выпроводила жениха и заявила мне, что он пустой человек, болтун и авантюрист, да к тому же еще пишет стихи и играет на скрипке.

Отец писателя, Габриель Элихио Гарсия Мартинес, родился 1 декабря 1901 года в Синселехо, столице департамента Сукре, Колумбия. Он был внебрачным сыном мелкого служащего Габриеля Мартинеса Гарридо и четырнадцатилетней Аргемиры Гарсия Патернины. Родители обоих были родом из Мадрида. Детство и юность Габриеля Элихио, никогда не видевшего своего отца, прошло в семье, которой хорошо была знакома нужда. Несмотря на это, юноша получил звание бакалавра и несколько лет учился на зубного врача в университете Картахены, столицы департамента Боливар. Однако Лихия в своих воспоминаниях замечает, что ее отцу просто разрешили посещать занятия и что с января 1923 года он вынужден был зарабатывать на жизнь, работая телеграфистом в маленьких городках, хотя он и не оставлял при этом своего любимого занятия — гомеопатии.

Поселившись в селении Ачи, Габриель Элихио скоро стал отцом первого из своих четверых внебрачных детей, а по переезде в селение Айяпель уже собирался было играть свадьбу, но его отговорил двоюродный брат, Карлос Энрикес Пареха, который двадцать три года спустя стал преподавателем Габриеля Гарсия Маркеса на факультете права Госуниверситета в Боготе.

В Аракатаке церковный музыкант Габриель Элихио соблазнил не одну из девушек-хористок. Так что тетка писателя, Франсиска Симодосея Мехия, с которой списана тетя Эсколастика Даса из романа «Любовь во время чумы» и которую именно Габриель Элихио окрестил Цербером, была отчасти права.

Но в Луису, дочь уважаемого всеми полковника и ювелира Николаса Рикардо Маркеса Мехии, Габриель Элихио влюбился всерьез. Вот как он вспоминал о встрече на вокзале Аракатаки: «Я приветствовал ее легким пожатием руки. Она ответила мне тем же и протянула коробку со сладостями, которые привезла для меня. Она не сказала мне ни слова, но по тому, как дрожали ее руки, я понял, что я ей небезразличен».

— Что же было дальше, мама?

— А дальше... Мне удалось украдкой сообщить Габриелю, что я жду его на следующий день в церкви, после вечерней мессы. Тетя Франсиска об этом не знала. Из дому я ушла тайком. Как только мы встретились, он сразу же спросил меня: «Что вы решили?» Я ответила: «Я что-то сомневаюсь. Очень уж вы влюбчивый! Во всех, без разбору». И тогда он сказал: «Если вы мне отказываете, сеньорита Маркес, я не стану долго ждать. Для многих девушек Аракатаки я желанный жених». — «А если я соглашусь, что вы можете мне обещать?» — спросила я. Он твердо заявил: «Только смерть помешает мне жениться на вас!» Я протянула ему руку и сказала: «Только смерть помешает мне выйти замуж за вас. Но вы должны знать: мои родители пока не хотят выдавать меня замуж и они будут препятствовать нашему браку». Тогда мы в первый раз поцеловались.

В этот момент крохотная колибри замерла перед цветком орхидеи, и мать с дочерью невольно залюбовались ею.

— Дед был против вашего брака?

— Не то слово! Когда в семье узнали об этом, Габриелю запретили к нам приходить. Твой дед послал гонцов во все концы, чтобы те собрали слухи и сплетни о твоем будущем отце. Говорили, что я еще очень молода, но я знала, что отец просто не хотел со мной расставаться.

— Но ведь была и другая серьезная причина, — сказала Лихия и опустила глаза.

— Конечно. Моя мать и особенно тетки не уставали твердить, что Габриель незаконнорожденный, что он очень смуглый...

— ...и не из того круга людей, к которому принадлежал полковник.

— И потом, ты же знаешь, твой будущий отец принадлежал к партии консерваторов, а твой дед был ярым либералом.

Как полагает большинство биографов писателя, и в частности Марио Варгас Льоса в своей работе «Гарсия Маркес: история одного богоубийства», изданной в Барселоне, основной причиной отказа на брак с Луи-сой Маркес были социальные предрассудки.

Мать писателя — Луиса Сантьяга Маркес Игуаран, третья и последняя из законнорожденных детей полковника Николаса Маркеса, родилась 25 июля 1905 года в селении Барранкас департамента Гуахира. Ей было пять лет, когда ее родители поселились в Аракатаке. В семь лет ее отправили в религиозную школу города Санта-Марта, где она провела восемь лет и где монахини научили ее грамотно писать, приобщили к азам культуры и привили навыки благовоспитанной сеньориты. В Аракатаке все считали Луису украшением села.

Когда семья отказала телеграфисту, Луиса не отступила: жених и невеста обменивались письмами и часто встречались — то в церкви, то в кинотеатре, то в аптеке, что была наискосок от дома полковника, то прямо на главной площади села. Габриель Элихио был настойчив и не боялся дарить своей любимой серенады, играя на скрипке у нее под окном.

— Пришел час, и мои родители решили, что расстояние способно погасить нашу любовь. Твоя бабушка Транкилина, я и одна из служанок отправились в Санта-Марту, по дороге останавливаясь в городках и селениях у кого-нибудь из друзей моего отца. Так мы добрались до Санта-Марты.

— Когда это было, мама?

— Из Аракатаки мы уехали в апреле двадцать пятого, а в Санта-Марту прибыли в марте следующего года.

— А что мой будущий отец?

— О! Он и не думал сдаваться. Габриель договорился с телеграфистами всех городов и селений, где мы останавливались, и без конца слал мне любовные письма по телеграфу и по почте.

— Так, как это делал Флорентино Ариса в романе «Любовь во время чумы». Фермина Даса все знала о своем любимом, — радостно заключила Лихия.

— Да! Габо описал все точно так, как я ему рассказывала.

Когда шхуна, на которой прибыли мать с дочерью и служанкой, пришвартовалась к пристани в Санта-Марте, первым, кого увидела Транкилина, был телеграфист из Аракатаки, в парадном костюме и с огромным букетом цветов. Луиса, одетая в розовое платье, светилась радостью. Тогда-то мать Луисы поняла, что молодые люди все это время поддерживали тесный контакт и что расстояние не уничтожило их любовь, как надеялся полковник, но только укрепило ее.

Оставив дочь под присмотром ее старшего брата, мать отправилась на семейный совет в Аракатаку. А Луиса рассказала обо всем викарию Педро Эспехо, который некогда был священником в Аракатаке и с давних пор — близким другом семьи полковника Маркеса.

Святой отец тут же попросил своего коллегу из Синселехо прислать ему самые лучшие отзывы о Габриеле Гарсия, а сам 24 мая 1926 года послал полковнику Маркесу длинное письмо. Падре Эспехо считал, что уж лучше дать согласие на брак, дабы «избежать худших последствий», и заверил своих друзей в том, что молодые составят счастливую пару. Они получили согласие, но Габриель, который чувствовал себя уязвленным, не пожелал видеть на свадьбе родителей невесты и поклялся, что никогда не переступит порога их дома в Аракатаке.

Свадьба состоялась 11 июня 1926 года в кафедральном соборе Санта-Марты, и молодожены переехали в Риоачу, куда перевелся Габриель Гарсия. Сообщение о том, что Луиса ждет ребенка, несколько смягчило отношения молодоженов и родителей Луисы: из Аракатаки стали приходить письма, посылки с фруктами и сладостями, с детской одеждой, и наконец родители Луисы предложили дочери и зятю переехать на постоянное жительство в дом полковника в Аракатаке. Будущий отец писателя отказался, и только когда стало известно, что донья Транкилина из-за всей этой истории заболела и не встает с постели, он согласился, чтобы Луиса поехала рожать в Аракатаку. Будущий писатель Габриель Хосе Гарсия Маркес появился на свет 6 марта 1927 года2.

Было восемь тридцать утра. Дед, который очень хотел, чтобы родился мальчик, был в церкви на утренней мессе. Через полвека мать Габо вспоминала, что младенец родился, стянутый пуповиной, что он задыхался и весь посинел и тогда тетя Франсиска, которая командовала в доме и знала все на свете, приказала — чтобы мальчик не умер — немедленно обрызгать его освященной водой.

— Вот почему Габито по-настоящему крестили в церкви, — Лихия поглядела в свои записи, — лишь спустя три года, четыре месяца и двадцать два дня?

— Да. Вместе с вашей сестрой Марго. Рождение Габито помирило всех. Полковник протянул руку твоему отцу и попросил у него прощения. Мы переехали в Аракатаку. Твой отец оставил службу телеграфиста и всерьез занялся гомеопатией. Мы жили довольно обеспеченно. Но твой отец был непоседа. Он решил, что в Барранкилье он сумеет зарабатывать больше. Но, скорее всего, он до конца так и не смог простить твоего деда. Мы уехали, а Габито дед с нами не отпустил.

В январе 1929 года родители будущего писателя вместе с его четырехмесячным братом Луисом Энрике переехали в Барранкилью. Там бывший телеграфист открыл свою аптеку, а «Габито, оставшись с дедом и бабушкой, стал для них не столько внуком, сколько собственным ребенком» (28, 87).

Надо сказать, родители Габриеля часто его навещали. Он же впервые отправился со своей бабушкой в Барранкилью в ноябре 1929 года, в связи с рождением его сестры Марго. Его поразили уличные светофоры. Еще более сильное впечатление на будущего писателя произвел самолет над городом, когда он с бабушкой, уже в декабре 1930 года, снова был у родителей, на этот раз по случаю рождения его второй сестры Аиды Розы, впоследствии ставшей монахиней. Однако ни первая, ни вторая встреча с родителями не слишком ему запомнились.

Первая встреча с матерью, о которой вспоминает Габо, произошла в Аракатаке в конце июля 1930 года, когда та приехала на крестины дочери Марго и Габито, которому уже было три года и пять месяцев. Вот как сам Гарсия Маркес описывает это в романе «Палая листва»: «Я вошел; мама сидела на стуле в гостиной дома в Аракатаке. На ней было розовое платье с подкладными плечами и зеленая шляпка. Тут мне сказали: "Поздоровайся со своей мамой", и я помню, меня очень удивило, что это моя мама. С того момента я ее и помню».

О своем отце, в беседе со своим другом, колумбийским журналистом и литератором Плинио Апулейо Мендосой, весной 1982 года, Гарсия Маркес говорил, что тот за свою долгую жизнь — отец писателя прожил более восьмидесяти лет — не выпил рюмки вина и не выкурил ни одной сигареты и что «у него было шестнадцать детей, которых он признал, и неизвестно сколько непризнанных», и еще, что его отец был «подвержен пороку чтения» и «читал все, что попадалось под руку: классическую литературу, бестселлеры, газеты и журналы, рекламные брошюры, инструкции по использованию холодильников и прочее». Он рассказывал Плинио, что впервые увидел своего отца, когда тому исполнилось тридцать три года (1.XII.34 г.), и он, вместе с матерью, после почти шестилетнего перерыва, приехал в дом деда — будущему писателю было без малого восемь лет. «Это был красивый мужчина, смуглый, темноволосый, в дорогом белоснежном костюме и канотье, необыкновенно веселый и остроумный. Он сейчас обижается, что я меньше говорю о нем, чем о матери. И он прав. Но это лишь потому, что я мало его знаю. Только теперь, когда я считаю, что мы с ним сравнялись в возрасте, между нами установились более или менее дружеские отношения. Когда я переехал к родителям, мне было восемь лет, и мое представление о мужчине в доме, о главе семьи было связано с дедом. Отец же не просто был не похож на деда, он был его прямой противоположностью. Его характер, взгляды на жизнь, на воспитание детей — все было иным. Думаю, я очень страдал тогда от этой перемены. И пока я не стал взрослым, наши отношения были очень сложными. Отчасти по моей вине: я никогда не знал, как мне вести себя с отцом, как заслужить его одобрение. Его строгость я принимал за нелюбовь. ...Зато я думаю, что своим литературным призванием я во многом обязан отцу. ...Он всю жизнь обожал настоящую литературу и читал с упоением, и сейчас, когда бы я ни приехал к нему в дом, мне не надо спрашивать, где отец. Все знают, что он читает у себя в спальне, единственном спокойном месте в их сумасшедшем доме» (20, 20).

— А что ты можешь сказать о своих отношениях с матерью? — спросил Плинио.

— Отличительной чертой моих отношений с матерью с раннего детства была серьезность. Пожалуй, не было и нет в моей жизни человека, с которым я могу быть таким искренним, как с ней.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет ничего, чем бы я не мог с ней поделиться. Нет темы, которую мы бы с ней не обсуждали. Наши отношения не так просто объяснить. Между нами не только родственная близость, мама всегда была чрезвычайно требовательна ко мне. Возможно, это объяснялось тем, что я стал жить с родителями уже в сознательном возрасте. После смерти деда. Я был старшим из детей, и мать видела во мне человека, на которого она могла рассчитывать в решении домашних проблем. Каковых было множество, если вспомнить, что бедность нашей семьи порой доходила до крайности. С другой стороны, мы никогда подолгу не жили вместе. Когда мне исполнилось двенадцать, я стал учиться в колледже Барранкильи. С тех пор мы виделись изредка и каждый раз недолго.

— Но ты ее очень любишь.

— Беспредельно! С тех пор как я перестал нуждаться в деньгах, где бы я ни был, каждое воскресенье, всегда в одно и то же время, я звоню ей по телефону. И не потому, что я хороший сын — не лучше любого другого, — а потому, что я всегда считал: этот воскресный звонок — тоже часть наших отношений.

— Это верно, что она без труда находит ключ к расшифровке твоих романов?

— Да. Из всех моих читателей она одна обладает безошибочной интуицией, и, кроме того, она информирована лучше других, так что всегда угадывает в персонажах моих книг реальные прототипы. Это не просто, поскольку герои моих книг — образы собирательные.

— Которая из твоих героинь похожа на нее более всего?

— Только героиня «Истории одной смерти, о которой знали заранее». В характере Урсулы Игуаран из «Ста лет одиночества» есть некоторые ее черты, но в целом образ Урсулы сложился из нескольких женских характеров. Урсула для меня — идеал женщины, она несет в себе все то, что значит для меня это слово. В «Истории...» я дал достоверный портрет моей матери. Такой я ее вижу, и потому она выведена там под своим именем. Когда она прочитала этот роман, то воскликнула по поводу Сантьяги, своего второго имени: «Ай, Боже мой, я всю жизнь старалась скрыть это некрасивое имя, а теперь о нем все узнают, да еще прочтут об этом на иностранных языках!»

Вернемся к тому времени, когда Габито после отъезда родителей остался с дедом, бабушкой и тетками, коренными жителями провинции. Они и сформировали характер будущего писателя, детство которого прошло в огромном доме в селении Аракатака, пришедшего в упадок после бананового бума, среди многочисленных родственников, друзей и приживалов, пользовавшихся гостеприимством полковника Маркеса.

Мы читаем у Дассо Сальдивара: «...нельзя сказать, что ребенок был очарован домом. Очарование пришло с воспоминаниями, с ностальгией. Он жил в доме деда, как любой другой ребенок, и очень хотел скорее вырасти, чтобы стать детективом и быть похожим на Дика Трейси»3. Скорее всего дом для него был вместилищем призраков времен его детства, как в рассказе Хулио Кортасара «Захваченный дом», поскольку половина незанятых комнат принадлежала умершим родственникам.

Естественно, что образ «захваченного дома» следовал за Габо всю жизнь и много раз появлялся на страницах его сочинений.

Снова читаем у Дассо Сальдивара: «В таком огромном доме, полном теней прошлого и необычайных обитателей, живя в Аракатаке, городке, напоминавшем столпотворение вавилонское, ибо пришлые люди перевернули весь привычный уклад жизни, оставалось только расти, впитывая все то, что он слышал от бабушки и теток, и считая деда самым главным человеком на земле. Габито вел себя, как любой другой ребенок; очень скоро он превратился в настоящего чертенка. ...Хотя он был замкнутым и застенчивым, но за завтраком частенько капризничал, требуя то, чего не полагалось; отличительной его чертой было несносное любопытство: он задавал вопросы всем и каждому и в любое время, и когда в дом приходил какой-нибудь гость, пятилетний Габо, по сути дела, становился его главным собеседником» (28, 91—93).

В это время у Габито появилась странная привычка: когда он слушал, то непроизвольно моргал. Встревоженная бабушка и тетки лечили его настоями из трав, а он, уже будучи взрослым, признавался, что посмеивался над ними, поскольку никакого недуга у него не было — просто моргая он лучше запоминал услышанное.

Злился Габито редко, но когда его близкие уделяли особенное внимание приходившим в гости детям, он больно щипал их, советуя идти плакать к себе домой. В таких случаях все улаживала его тетя-мама, Франсиска Симодосеа. С «невозмутимым лицом» она принималась рассказывать одну из тысяч придуманных ею историй, и Габито замирал.

Несомненно, прав биограф писателя Лассо Сальдивар, утверждая, что именно эта способность Франсиски Симодосеи придумывать невероятные, фантастические истории и сформировала столь необычный литературный метод Гарсия Маркеса, позволила ему тридцать лет спустя создать «Сто лет одиночества» и заявить, что именно этот метод и есть главный ключ к пониманию его творчества.

— Ты что плачешь, мой хороший? — Дед ласково погладил по голове внука, который стоял, прижавшись мокрым от слез лицом к стволу мангового дерева.

Габито тыльной стороной руки вытер нос и жалобно ответил:

— Тетя-мама Франсиска сказала, если я буду плохо есть, у меня в животе заведется змей. А раз я не ем, и ему нечего будет есть, он сожрет меня изнутри.

Дед рассмеялся, снял очки в золотой оправе, протер стекла и весело сказал:

— Побольше ты их слушай! Волосы на голове перестанут расти. Разум потеряешь. Все это бабьи выдумки! Плюнь на них! Держись ближе ко мне.

Полковник Маркес понимал, что в доме, где так много женщин, а мужчин только двое — он и Габо, их многое сближало. Габито старался следовать указанию деда, однако его страстно влекло в мир женских суеверий, выдумок и фантазий.

— А это правда, бабушка говорила, что ты потерял один глаз, потому что долго смотрел на белого коня, которого хотел купить, а денег не было? — Габито с любовью и состраданием глядел на деда.

— Да чепуха это! Я потерял глаз из-за глаукомы. Есть такая болезнь. Однако это верно, я почувствовал, что теряю зрение, когда любовался красавцем конем. Это было еще в Барранкасе. Держи платок. Вытри слезы и послушай, что я тебе скажу. Ты уже много раз слышал от меня об Освободителе Симоне Боливаре, великом патриоте Латинской Америки. Так вот, недавно исполнилось сто лет со дня его смерти. А умер он в Колумбии, в имении «Сан-Педро-Алехандрино», неподалеку от Санта-Марты. На днях мы с тобой, дружок, вдвоем отправимся туда. Пойди надень башмаки. Сходим погулять. Угощу мороженым.

Итак, бабушка и тетки увлекали мальчика фантастическими историями и рассказами о привидениях, но и дед много занимался внуком. Он всюду водил Габито с собой, рассказывал ему волнующие истории о войне, о прошлом страны и ее людях, устраивал дальние походы в тропический лес и даже в горы Сьерра-Невада, водил внука к водопадам, и там, в ледяной воде истоков реки Аракатака, они купались. По дороге пересекали нескончаемые банановые плантации, душные и заброшенные, так ярко описанные в романах «Сто лет одиночества» и «Любовь во время чумы».

Габито беспредельно любил своего деда и стремился во всем ему подражать: он говорил, ел, ходил, как его дед, и старался быть таким же отважным и уверенным в себе. Но его многое связывало с миром бабушки и теток. И это обстоятельство исследователи жизни и творчества Габриеля Гарсия Маркеса признают, говоря не только о «Палой листве» и книге «Сто лет одиночества», но и о других его произведениях.

Первые познания в арифметике, географии, зоологии, ботанике, астрономии, грамматике и даже лексикологии преподал будущему писателю его дед. Внук не оставался в долгу. Он засыпал деда вопросами, которые порой ставили полковника в затруднительное положение.

Дед научил Габито читать, когда тому исполнилось шесть лет, а вскоре будущий писатель впервые принял участие в политической жизни страны. Колумбия воевала с Перу из-за спорной территории (1932—1934), и чиновники военного ведомства по указанию президента принудительно собирали у населения средства и драгоценности на нужды войны. В доме полковника они забрали все, что тот не успел спрятать, а когда они попытались отобрать у бабушки и деда их обручальные кольца, Габито ринулся на чиновников с кулаками, но представители власти указали ему его место.

В семь лет, как пишет Дассо Сальдивар, юный Габито «уже видел и начинал понимать, что жизнь деда, как и всякого другого человека, вращается вокруг некой оси, причем у одних это движение поступательное, у других обратное, потому что одни имели все, а другие ничего, одни командовали, а другие подчинялись, одни знали все, а другие жили в невежестве, и что в этом движении вперед или назад свою долю ответственности несли обитатели заповедного города, американского "электрифицированного курятника", ведь именно они были в ответе за невиданную забастовку 1928 года, следствием которой явились известные трагические события, именно они изменили русло реки, в которой мальчик любил купаться с дедом, и, что самое главное, именно они навсегда поменяли русло истории страны и судьбы ее людей» (28, 107).

Полковник Маркес был человек среднего роста, крепкий, подвижный, несмотря на солидный живот, с могучей шеей и высоким лбом. У него были пышные усы, посеребренная годами шевелюра и очки в золотой оправе собственного изготовления. Он смотрел на мир одним глазом, но видел лучше, чем иные люди двумя, говорил не спеша, взвешивая каждое слово, и его речь лилась красиво, была содержательной, а сказанное слово всегда попадало в цель. Но еще больше друзья и знакомые ценили в нем практичность и организованность, верность своему слову и гражданскому долгу — он был казначеем муниципалитета Аракатаки.

— Габо, давай поговорим о нашем деде, — предложила сестра Лихия, «семейный летописец», и раскрыла свои записи.

Писатель оживился, пригладил усы и заговорил:

— А ведь верно, я тебе еще много чего не рассказал. А знаешь, с детских лет во мне зародилось уважение к деду прежде всего потому, что он всегда очень строго одевался...

— Чего не скажешь о тебе!

— Это да. А дед умудрялся, несмотря на жару, носить еще и пиджак, и галстук. В праздники одевался особенно элегантно, в жилетном кармане всегда носил золотые часы с массивной цепочкой. Потрогать цепочку он позволял только мне. Он всегда был тщательно выбрит и благоухал одеколоном — разных сортов, но всегда очень дорогим.

— И любил поесть. Мне говорила мама.

— И не только поесть! Он действительно всегда ел с аппетитом и много. Может, поэтому был неисправимым бабником.

— Как наш отец? — Лихия покраснела.

— Дед гулял напропалую. Однажды — позже мне рассказывала об этом мать — тетя-мама Франсиска сказала бабушке, что у ее Николаса есть любовница, и не одна. Бабушка, вечно витавшая в облаках, была так занята домашними заботами, что пропустила заявление тети Франсиски мимо ушей. А дед был ходок! У него было девятнадцать внебрачных детей! И это только те, которых я разыскал! Когда записывал всех, у меня не хватило бумаги...

— А почему у полковника Аурелиано Буэндия их только семнадцать?

— Потому что мне нравится это число и потому что дед не Аурелиано. А то, как вкусно и много ел наш дед, я использовал при создании образов Хосе Аркадио и Аурелиано Второго.

— Неужели бабушка не ревновала?

— Тогда были другие времена. И потом, ее характер точно соответствовал ее имени — Транкилина4. Бывало в дом деда приезжали, особенно на Рождество, его побочные отпрыски, и бабушка принимала их словно родных. Так же, как Урсула Игуаран вела себя с незаконнорожденными детьми полковника Буэндия.

Габриель замолчал, и Лихия почувствовала, как ее брат унесся в мир воспоминаний.

— Аракатака! — произнес он. — Там было столько странных людей, особенно из пришлых; когда я начал писать, достаточно было только вспомнить их лица, поступки и судьбы.

— Как и доктор Хувеналь Урбина, ты проживал «медленные часы твоего детства, наблюдая этих людей со страхом, почти мистическим». — Лихия процитировала на память фразу из романа «Любовь во время чумы».

— Повторяю, Лихия, способностью сочинять романы я обязан «Спящей красавице», Шехерезаде, Жюлю Верну, Дюма, братьям Гримм и Сальгари. Я читал их запоем еще до поступления в школу в Сипакире.

Летом 1934 года Луиса Сантьяга вернулась в Аракатаку; 8 августа она родила Лихию, а 1 декабря прибыл и Габриель Элихио Гарсия. Габито было семь лет и девять месяцев, он учился в подготовительном классе, когда он впервые увидел своего отца. Тот снял жилье поблизости от дома полковника Маркеса и открыл аптеку. Через год Габриель Гарсия запатентовал «сироп ГГ», который регулировал менструальный цикл, однако его заработков хватало лишь на скудное содержание многочисленного семейства. 27 сентября 1935 года родился Густаво, третий сын и шестой ребенок в семье.

Габито жил в дож деда, но в декабре 1936 года его отец в очередной раз решил поменять место жительства — обнищавшая и опустевшая Аракатака окончательно превратилась в «душегубку для бедных», как ее с первых дней знакомства окрестил отец будущего писателя.

Они переехали жить в Синселехо, в дом бабушки по отцовской линии, Аргемиры Гарсия Гарсия Патернины. Там Габито продолжил занятия в начальной школе, однако уровень преподавания был таким низким, что пользы от уроков было немного.

Через два дня после того, как ему исполнилось десять лет, Габо услышал разговор отца с бабушкой Аргемирой, из которого понял, что 4 марта скончался его любимый дед. Полковник Николас Рикардо Маркес Мехия умер в возрасте семидесяти трех лет от «двустороннего крупозного воспаления легких», в Санта-Марте, где и был с почестями похоронен на городском кладбище.

— Расскажи мне о своем легендарном деде, — попросил Плинио Апулейо Мендоса.

— Мы с тобой уже не раз говорили о нем. Ну да ладно. Мне кажется, это был человек, которого я понимал лучше, чем все другие люди, и с которым мне было очень легко. Тогда я этого не осознавал. Когда я узнал о его смерти, казалось, я должен был горько плакать, но слез не было. Насколько он был мне дорог и какую неоценимую роль сыграл в моей жизни, я понял много лет спустя. Коньо, да что я говорю? «Неоценимую». Не было бы деда — не было бы писателя Гарсия Маркеса.

— Кто из персонажей твоих книг похож на него?

— Единственный, кто похож на моего деда, — это безымянный полковник в «Палой листве». Скажу больше: он почти целиком с него списан. Разница только в том, что мой дед был слеп на один глаз, а полковник из «Палой листвы» хромал на одну ногу. Впрочем, у деда на ноге был огромный шрам от раны, полученной во время «Тысячедневной войны». Я видел этот шрам, когда деда осматривал врач; не помню, по какому случаю приходил врач5, но дед показался мне тогда легендарным героем.

— А я всегда думал, с твоего деда списан полковник Аурелиано Буэндия.

— Нет! Буэндия прямо противоположен полковнику Маркесу. Дед был коренастый толстяк и, кроме того, обжора и бабник. Полковник Буэндия скорее походит на костлявого генерала Рафаэля Урибе-Урибе6 — как и тот, он склонен к строгости и стоицизму.

В начале 1938 года Габриель Гарсия снова переехал с семьей на новое место — на этот раз в Барранкилью. Габито было десять лет, он был замкнутым и стеснительным. Несмотря на то что в мае того же года Министерство образования Колумбии выдало Габриелю Гарсия Мартинесу диплом врача-гомеопата, аптека и врачебная практика не приносили достаточного дохода. Бывали дни, когда на стол подавали только кофе и хлеб. Габито решил помочь отцу. У него был каллиграфический почерк, так что он стал писать разные объявления, а затем и вывески для владельцев соседних магазинов.

Когда он впервые заработал двадцать пять песо за вывеску автобусной остановки, в доме устроили настоящий пир. На эти деньги семья не только нормально питалась целый месяц, в доме даже появилась кое-какая новая мебель.

Габито в те дни успешно закончил третий, предпоследний класс начальной школы, которая называлась «Картахена-де-Индиас».

В июне 1939 года будущий писатель окончил начальную школу с медалью, однако дома он забросил ее в дальний угол. Учеба в школе его не увлекала. Ему нравилась его работа художника-оформителя, и он очень много читал, не только Дюма, Жюля Верна, Сальгари, братьев Гримм, но и испанских классиков.

В ноябре того же года доктор Габриель Гарсия, пытаясь выбиться из нужды, переехал с семьей в селение Сукре, в департамент того же названия. Там наконец судьба улыбнулась незадачливому доктору, и семья мирно и счастливо прожила в тихом селении двенадцать лет, но без Габито. В возрасте тринадцати лет Габо, который уже чувствовал себя самостоятельным, в начале января 1940 года возвратился в город Барранкилью, чтобы поступить в среднюю школу колледжа иезуитов «Сан-Хосе».

— Уже почти восемь месяцев, как Габито живет с нами. Он поправился, окреп и скоро снова уедет от нас в колледж, а между вами будто черная кошка пробежала. Ты с ним общаешься как со знакомым, а не как с сыном, — с грустью говорила Луиса Сантьяга своему мужу в январе 1942 года.

— Он сам виноват! Молчун. Слова не вымолвит, вечно сидит, уткнувшись в книгу.

— Но ты же, слава Богу, сам ему их приносишь. Он тебе за это очень благодарен. И не забывай, Габриель, Габо узнал тебя как отца, когда ему было почти восемь лет!

— Вот и я говорю. Во всем виноват дед! Он воспитал его не моим сыном. И потом, Габо все время врет. Ты только послушай, что он рассказывает братьям и сестрам. Такие небылицы!

— Это от бабушки и его теток. Но Габито фантазирует, а не врет. Он сказал мне, что, может быть, станет писателем, — заметила Луиса.

— Хорошо, что уже не детективом. Больше его слушай! А вы с ним спелись! Тебе этого недостаточно? — Габриель Элихио улыбнулся.

— У тебя в юности тоже было богатое воображение. Этим ты мне и понравился. Стихи писал, играл на скрипке и тоже любил читать.

Конечно, эти качества, присущие отцу писателя, сыграли определенную роль в формировании литературного призвания Гарсия Маркеса, и он убедительно показал это в романе «Любовь во время чумы». А его жизнь в селении Сукре, в основном во время каникул, дала будущему писателю обширный материал.

В романе «Любовь во время чумы» есть эпизод, где юный Флорентино Ариса впервые познает близость с женщиной. Вот как описал Гарсия Маркес то, что произошло с ним самим и легло в основу этой сцены. Ему было чуть больше двенадцати лет, когда он по поручению отца должен был отнести лекарство какой-то проститутке из публичного дома. Габито постучал в дверь и, когда ему открыли, назвал имя девушки, которой предназначалось лекарство. Женщина, которая открыла ему дверь, окинула его взглядом с головы до ног и пригласила войти. Она провела его за руку по темному коридору и привела в комнату, где ловко его раздела и проделала с ним все то, что делала с любым другим мужчиной. Испанский журналист Росарио Агудело записал со слов Гарсия Маркеса: «...это было самым ужасным, что случилось в моей жизни, я совершенно не понимал, что происходит. Я был абсолютно уверен, что обязательно умру».

На этом закончилось детство мальчика из села Аракатака, который три десятилетия спустя удивил весь читающий мир.

В школе Габриель Гарсия Маркес учился только на пятерки и очень много читал, даже во время перемен, когда другие мальчишки играли в футбол, бейсбол, прятки или чехарду. Подростки бывают весьма наблюдательны и часто дают друг другу меткие прозвища. Очень скоро сверстники прозвали Габриеля Стариком. И через много лет Флорентино Ариса в романе «Любовь во время чумы» проявит «странное свойство казаться старым с детского возраста».

Интересно процитировать Дассо Сальдивара, который записал пятьдесят два года спустя мнение своего однофамильца, падре Игнасио Сальдивара, преподавателя литературы в первых классах колледжа «Сан-Хосе»: «Он почти не занимался спортом, был типичным интравертом, интеллектуалом и по-взрослому оценивал жизненные проблемы; он не был склонен к озорству и разного рода проделкам, был обаятельным и обладал чувством юмора. В свободное время он всегда был рад поговорить с кем-нибудь из преподавателей о книгах, о жизни и почти всегда высказывал свои соображения с позиции взрослого человека». В противоположность своим бывшим коллегам по школе падре Сальдивар утверждал: «Никто не предполагал, что Габриель достигнет того, что он достиг; он был замкнутым тихоней, правда, любил читать. Был опрятно одет. Однако это было все» (28, 137).

Не совсем «все». Гарсия Маркес был лучшим учеником школы, а в сохранившихся экземплярах школьного журнала «Хувентуд» («Юность») исследователи находят и стихи, и статьи, и заметки, и талантливые рисунки Гарсия Маркеса. Первые школьные сочинения Габриеля проникнуты юмором, характерным для жителей атлантического побережья Колумбии. Но, пожалуй, еще более важным обстоятельством в процессе формирования личности будущего писателя явилось то, что Габриель довольно скоро стал тяготиться обществом священников-иезуитов, монашеской дисциплиной и даже школьной программой. По этому поводу Марио Варгас Льоса высказал свое мнение: «Аракатака — это незаживающая рана, это ностальгия, которая со временем не угасает, а только усиливается, это очень личное воспоминание о том, каким представлялся ему мир во времена его отрочества» (35).

— Что же все-таки послужило истинной причиной того, что ты ушел из семьи и оставил колледж, Габо? — спросил Альваро Мутис. Они сидели в доме у поэта, пили пиво и с жаром обсуждали последние страницы рукописи «Ста лет одиночества». — Тебе не хватало двух месяцев до шестнадцати лет. Что вынудило тебя так поступить? Ты говорил, трудное положение семьи. Или причина в твоем отце?

— Честно говоря, и то и другое.

— Но, насколько я знаю, твой отец в то время прилично зарабатывал.

— Да, но у меня уже было семь братьев и сестер: Луис Энрике, Марго, Аида, Лихия, Густаво, Рита, Хайме, и мама вот-вот должна была опять родить. Появился Эрнандо, и я знал, что это не последний ребенок в семье. Что же касается отношений с отцом, он был со мной чересчур строг. Мне казалось, он не любил меня. Я не хотел, чтобы он платил за колледж. В январские каникулы сорок третьего я отправился в Боготу, чтобы там держать экзамен на получение стипендии Министерства образования. На пароходе, хлюпавшем по реке Магдалена, я встретил одного боготинца. Этот «качако» всю дорогу или читал, или слушал, как я пел болеро и куплеты, и ему понравилось. Уже в поезде, который пыхтя карабкался в гору...

— Представляю! Паровоз должен был притащить вас на высоту двух тысяч шестисот метров. — Альваро откупорил очередную пару бутылок.

— Так вот, в том самом поезде я и ухватил свою первую счастливую звезду, если не считать деда. Твое здоровье, дорогой Альваро! Ты тоже моя счастливая звезда. «Качако»-книголюб попросил меня записать ему слова одного болеро для его невесты. И он же помог мне разместиться в пансионе.

— Кто-то мне говорил, что в день приезда в Боготу ты плакал от того, что там увидел.

— Еще бы! Меня охватило такое отчаяние! Отсыревшее постельное белье, на улице целый день дождь, все тепло одеты, и только в черное, и у всех зонтики. И все спешат, неприветливые, чужие, а мне так холодно, и, кроме того, я задыхался от недостатка кислорода на такой высоте. Богота была не моя Колумбия. Однако есть Бог на свете! Я уже хотел было возвращаться, но тут наступил день экзамена. В тот день я встал рано и пошел в Министерство образования, а там, карахо, очередища! Я совсем скис. Но... — вот она звезда! Я был уже близко от дверей министерства, когда увидел того боготинца, которому записывал слова болеро. И он меня узнал. «А ты что здесь делаешь?» — спросил он. «Стою в очереди, чтобы сдать экзамен на стипендию», — ответил я. «Не будь пендехо7, пошли со мной!» — сказал он и провел меня в свой кабинет. Коньо, он оказался ни больше ни меньше как директором департамента госстипендий. Адольфо Гомес Táмapa. Житель побережья из Синселехо. Но при всем желании, даже несмотря на то что экзамен я сдал на «отлично», Адольфо не мог устроить меня в самый престижный колледж «Сан-Бартоломэ» и отправил в Национальный мужской лицей в Сипакире. В «Сан-Бартоломэ» брали детей только из привилегированных семей.

В пятидесяти километрах от столицы, в маленьком живописном городке колониальной архитектуры, где было всего пять тысяч жителей, юный Габриель Гарсия Маркес чувствовал то же одиночество, как и в первую неделю пребывания в Боготе. Он еще глубже ушел в себя и первое время в интернате почти ни с кем не общался. Уже будучи писателем, Гарсия Маркес вспоминал, что в школе учились представители самых разных культур из всех регионов страны, в основном подростки из бедных семей, из которых было множество одаренных детей, занимавшихся с истинным рвением. «Всеми моими знаниями я обязан лицею в Сипакире». Это и понятно: уровень преподавательского состава был весьма высок.

Колокол звонил в пять сорок пять утра. В шесть тридцать учащиеся садились завтракать, а уже в семь часов были за партами. Два часа занятий, перемена и снова в класс. Второй завтрак в двенадцать часов, и потом часовой урок физкультуры. Снова два часа занятий, обед, получасовой отдых и опять занятия до семи вечера. Затем два часа на подготовку домашних заданий тут же, за партами. В девять часов вечера ужин и отход ко сну под наблюдением дежурного педагога, комната которого представляла собой отгороженный угол в спальне воспитанников.

Габриель в ту пору был худощавым юношей с удивленными глазами, одетый в мешковатый костюм; учился он прилежно, хотя постоянно страдал от холода и боялся заболеть воспалением легких. Его мучила казарменная дисциплина лицея, который он называл «монастырем без отопления и без цветов». Именно в это время приключенческие романы, которые он раньше читал, были окончательно вытеснены испанскими и греческими классиками, прозой ведущих латиноамериканских писателей. Особенно его увлекали стихи отечественных поэтов-«ниспровергателей», объединившихся под влиянием творчества Хуана Рамона Хименеса и Пабло Неруды в альянс «Камень и Небо»; это Хорхе Рохас, Эдуардо Карранса, Аурелио Артуро Камачо, Карлос Мартин, Дарио Сампер и другие. Их сочинения отличались от творений лириков, «парнасцев» и неоклассиков. Они использовали невиданные ранее смелые метафоры. «Они терроризировали время, — признавался впоследствии Габриель своему другу Плинио Апулейо. — Если бы не было группы "Камень и Небо", не уверен, стал ли бы я писателем» (20, 43).

Однако правы и те исследователи жизни и творчества Гарсия Маркеса, которые утверждают, что писателем он бы не стал, не будь в его жизни Национального университета в Боготе, лицея в Сипакире и, главное, его Аракатаки.

В 1946 году, 12 декабря8, Габриель Гарсия Маркес, прочитавший все книги в библиотеке лицея, причем многие не один раз, оказался первым учеником среди тех, кто получал в лицее города Сипакире диплом бакалавра, и в своем выступлении на выпускном вечере заявил, что, кроме всего прочего, именно в Национальном мужском лицее он «по-настоящему заболел литературной корью».

Юношеское тщеславие порой не знает границ, но намерения осуществляются редко. Как оказалось, юный Габриель Гарсия Маркес не ошибся.

Колумбийский критик Оскар Кольясос считает, что на решение юного Габриеля стать писателем повлиял конкретный эпизод. «В пятнадцать лет9 он вместе с матерью отправляется в Аракатаку, чтобы продать "Дом" (таким будет название романа, задуманного еще в ранней юности), "который был полон призраков усопших". Донья Транкилина, в старости ослепнув, умерла в окружении теней умерших родственников. Тогдашняя встреча с домом и Арака-такой была для Габриеля решающей: молодому человеку уже не казалось, что дом овеян легендами, как это было в детстве; все, что он видел вокруг, глубоко его ранило. С одной стороны, все было как прежде, однако время нанесло невосполнимый урон, и то "пыльное, с удушающей жарой селение" теперь, увиденное им "в страшный полдень", было уже селением-призраком, где не было "ни единой души на улицах. <...> Я совершенно уверен: моя мать страдала, как и я, глядя на то, что сделало время с Аракатакой и домом". Картина опустошения переворачивала душу: он видел, как Луиса, его мать, безутешно плакала вместе с одной из своих подруг прошлых лет. "В ту минуту, — скажет Гарсия Маркес позже, — у меня родилась мысль запечатлеть на бумаге все то, что предшествовало этой встрече» (6, 21).

Следует обратить внимание на то, что писатель Гарсия Маркес в своих интервью, выступлениях, беседах и даже в собственных статьях весьма неточен в отношении событий своей жизни. Это не раз ставило его биографов в затруднительное положение. Вряд ли это объясняется забывчивостью. Скорее всего это черта характера, своеобразный юмор, привычка писателя mamar gallo. Это выражение принято в Колумбии и Венесуэле. В переносном смысле mamar gallo означает «дурачить кого-то», «насмешничать», «издеваться». Сам Гарсия Маркес объяснял, что mamar gallo — это «уметь говорить о серьезных вещах с юмором».

— Писать я начал случайно, хотел доказать одному моему другу, что в моем поколении тоже может родиться писатель. Но оказалось, что это ловушка, я стал получать удовольствие от этого занятия и, таким образом, попал в капкан, и сейчас больше всего на свете я люблю писать, — говорил Гарсия Маркес в уже знакомых нам «Беседах» с другом Плинио Апулейо Мендосой.

— Ты утверждал, что писать для тебя — это радость. Однако ты также говорил, что это — мучение. Так что же это все-таки такое?

— Оба утверждения правильны. Когда я только начинал осваивать ремесло, писать было радостно, ведь я не чувствовал почти никакой ответственности. Я тогда заканчивал работу в газете в два-три часа ночи и после этого был в состоянии сочинить четыре, пять, а то и десять страниц. Однажды в один присест я накатал целый рассказ.

— А теперь?

— А теперь считаю удачей, если за рабочий день выходит один стоящий абзац. Со временем писательство обернулось мучительным трудом.

— Но почему? Казалось бы, теперь, когда ты столько знаешь, когда владеешь профессией, писать не составляет никакого труда...

— Просто со временем возрастает чувство ответственности. Теперь кажется, что каждое слово, написанное тобой, может иметь резонанс и волновать множество людей.

— Может быть, это следствие славы? Она не мешает тебе?

— Мешает! Худшее, что может произойти с человеком, лишенным тщеславия, к тому же жителем континента, не готового иметь литературных знаменитостей, это то, что его книги продаются, как сосиски. Ненавижу быть участником публичного спектакля. Ненавижу телевидение, съезды, конференции, круглые столы.

— А интервью?

— В равной степени! Нет, славы я не пожелаю никому. Похоже на то, что происходит с альпинистами. Они рискуют жизнью, чтобы достичь вершины, а когда взбираются на нее, что делают дальше? Спускаются, стараясь при этом не утратить достоинства.

— Когда ты был молодым и зарабатывал на жизнь журналистикой, ты писал ночами. Ты тогда много курил?

— По две пачки в день!

— А теперь?

— Теперь не курю и работаю только днем.

— По утрам?

— С девяти до трех, в комнате, где тихо и тепло. Чужие голоса и холод мне мешают.

— У многих писателей чистый лист бумаги вызывает страх. У тебя тоже?

— Да! После клаустрофобии для меня это поначалу была самая страшная штука. Но после того как я, по совету Хемингуэя, стал заканчивать рабочий день, только когда точно знал, о чем буду писать завтра, с этим покончено (20, 43).

Здесь следует вспомнить Альфонсо Лопеса Микельсена, бывшего президента Колумбии (1974—1978) и председателя Либеральной партии на протяжении многих лет, который говорил после присвоения писателю Нобелевской премии: «Я знал Гарсия Маркеса, когда он только начинал учебу на факультете права Национального университета. Тогда я возглавлял кафедру конституционного права. Его мало интересовала юриспруденция, он тогда не проявлял никакого интереса к знаниям, которые получил годы спустя. Паскаль говорил, что гений — это долготерпение. Думаю, лишь немногие поклонники Гарсия Маркеса, которые считают его гением, задумывались, насколько его гений обязан терпению, — терпению на протяжении стольких долгих лет».

— Он поражал и своих сверстников, и особенно нас, педагогов, знанием наизусть невероятного количества стихов испанских классиков и колумбийских поэтов. Он исполнял их под гитару, на музыку собственного сочинения. Жаль, в ту пору не было магнитофонов, — рассказывал поэт Карлос Мартин, бывший ректор лицея в Сипакире, уже немолодой человек с приятным баритоном. Он и бывший преподаватель литературы лицея беседовали с президентом Колумбии Альфонсо Лопесом Микельсеном на приеме в президентском дворце 20 июля, в день национального праздника страны.

— Теперь это дело прошлое. Габриель Гарсия Маркес — на вершине Олимпа, — с улыбкой сказал бывший преподаватель литературы Карлос Хулио Кальдерон. Будущий писатель был его любимцем и часто показывал ему свои стихи. — Он был таким тихоней, пока не повзрослел. И вдруг превратился в проказника и заводилу, и не только во время воскресных танцев...

— Помню, когда Габриеля Гарсия Маркеса принимали в Госуниверситет, ректор объявил, что он из тех абитуриентов, которые близки к коммунистам. Я голосовал за него. Экзаменаторы говорили, что он отвечал блестяще и что почти каждый ответ иллюстрировал стихами, чужими и своими. Однако существовала бумага, где было написано, что Гарсия Маркес читал в лицее запрещенные марксистские книги. Их давал ему тайком учитель истории. Он же распространял среди учащихся и еретическое сочинение Нострадамуса «Центурии».

— Зато оттуда, скорее всего, и появился прекрасный Мелькиадес. — Седовласый Кальдерон с удовольствием предавался воспоминаниям. — Я был в лицее префектом дисциплины, и когда Гарсия Маркеса за его проделки следовало строго наказывать, вплоть до предупреждения об исключении, я засаживал его за парту и приказывал написать рассказ к... завтрашнему дню. И он это делал! Я хорошо помню его первый рассказ. Он назывался «Навязчивый психоз», и писать его для Габриеля не было наказанием. Рассказ про девушку, которая превращалась в бабочку, и пока она летала, с ней приключались разные истории. Когда рассказ прочел ректор лицея, то сказал, что это превосходные вариации на тему «Превращения» Кафки. Я же хорошо знал, что Габриель тогда Кафку еще не читал. А как он рисовал! Многие полагали, что он станет художником.

— Да, учился он лучше всех, но последние два года учебы был большим проказником. Это ведь он придумал: как только дежурный педагог засыпал в своей каморке, Габриель вместе с дружками, в основном ребятами с побережья, на скрученных простынях спускались со второго этажа в патио, а оттуда — кто в театр «Мак-Дуаль», кто к своей девушке. Иногда ходили по барам, кабачкам, ну, и прочее... Мне рассказывал о нем единственный в то время уролог города.

— Не исключено, что ваши бунтарские стихи, мэтр Мартин, и подвигали его на подобные поступки. Но, как бы там ни было, сегодня он — гордость Колумбии! — сказал президент. В этот момент к нему подошли иностранные послы, и разговор перешел на другую тему.

Дассо Сальдивар по этому поводу пишет: «Кое-кто, например уролог Армандо Лопес, который не учился вместе с Габриелем, но знал в деталях обо всех его похождениях и злоключениях, утверждает, что юноша из Аракатаки одно время вел весьма беспорядочный образ жизни» (28, 157).

Однако это касалось только внешней стороны его жизни. Его верность литературной группе «Камень и Небо», куда входили Эдуардо Карранса, Карлос Мартин, Хорхе Рохас, Дарио Сампер, Артуро Камачо Рамирес, Херардо Валенсия, Томас Варгас Осорио и другие, была неизменной. Именно эта вполне сознательная любовь и была одной из первопричин, по которой Габриеля Гарсия Маркеса потянуло в литературу.

Сам Гарсия Маркес много раз утверждал: «...если бы группы "Камень и Небо" не было, я не уверен, стал ли бы я писателем. ...Эти поэты восстали против академичности, и когда я увидел, на что они отваживаются, я почувствовал воодушевление и обрел уверенность как литератор. И я сказал себе: если это позволено в литературе, то она мне нравится и я в ней остаюсь. Мне решительно показалось тогда, что мы можем сотрясти пьедестал Валенсии10 и прочих поэтов-"парнасцев"».

Следует признать также неоценимую роль в духовном становлении будущего писателя его лицейского преподавателя испанского языка и литературы Карлоса Хулио Кальдерона Эрмиды. Тот безошибочно угадал путь, по которому пойдет любимый ученик, поскольку верил в его незаурядные литературные способности.

Именно под руководством этого человека еще в 1944—1945 годах были написаны первые стихи в стиле группы «Камень и Небо» — «Песня», «Если кто постучит в твою дверь», «Сонет о невесомой школьнице» и первые рассказы: «Навязчивый психоз», «Колос», «Драма в трех актах» и «Гибель розы». Именно Хулио Кальдерон опубликовал их в лицейской «Литературной газете». Однако Габриель подписал свои первые сочинения псевдонимом Хавьер Гарсес. Почти все они были посвящены его девушке, красивой, чувственной блондинке по имени Сесилия Гонсалес, которая прекрасно разбиралась в литературе.

Именно Кальдерон познакомил начинающего поэта с Каррансой и Рохасом, вожаками группы «Камень и Небо», посетившими осенью 1944 года Сипакире. «Литературные бунтари» почувствовали в юном Габо «своего», и Эдуардо Карранса, который тогда выпускал литературное приложение к солидной столичной газете «Tiempo» («Время»), опубликовал 31 декабря того же года стихотворение Гарсия Маркеса «Canción» («Песня»). И не кто иной, как Кальдерон повторял Гарсия Маркесу, что стихи его хороши, но что это более проза, чем поэзия, и настоятельно советовал ему писать рассказы. Габо же считал, что он прирожденный поэт.

Прощаясь с учеником, учитель сказал ему: «Ты поэт, но ты должен развивать и свою прозу и без устали читать рассказы и романы, которые попадутся тебе под руку, — только тогда ты станешь лучшим писателем Колумбии».

Мария Луиса Элио с удовольствием приняла приглашение Мерседес, которая только что возвратилась из Буэнос-Айреса, где была свидетельницей шумного успеха книги «Сто лет одиночества». Мерседес попросила съездить с ней в только что открывшийся дорогой универмаг «Паласио де Иерро». Перед отъездом из Мексики нужно было не просто обновить гардероб — следовало поменять его целиком. Они выбирали строгое вечернее платье для официальных приемов, когда Мария Луиса спросила:

— Слушай, это верно, что тебе было тринадцать, когда Габо увидел тебя и влюбился?

— Да. Мы с подружкой были в одном знакомом доме на танцах. Там оказался Габо. Он был нашим соседом, но учился в Сипакире. Приехал на каникулы летом сорок пятого. Сразу выбрал меня и потом весь вечер не отпускал. Танцевал он по-столичному и не переставая читал стихи. Такие красивые, что я даже не знала, какие были его, а какие настоящих поэтов.

— Так же, как потом это делал его герой Каэтано Делаура, читая стихи Гарсиласо де ла Вега в рассказе «О любви и других наваждениях». А верно, что ты ждала его тринадцать лет?

— Да, дорогая! Это было тяжело и сладко. Он сделал мне предложение в тот самый вечер, когда мы познакомились.

— Конечно, ты сейчас уже не помнишь, что он говорил.

— Хорошее быстро забывается. Но мне врезалось в память, как он страдал, живя вдали от моря, высоко в горах. Габо страдал от холода, а главное, от отчужденности тамошних людей. Он не любил «качакос».

— Это поймет каждый, кто прочтет «Любовь во время чумы», где Фермина Даса откажется от поездки в Боготу, «город холодный, мрачный и угрюмый, где женщины покидали свои дома лишь для того, чтобы идти на пятичасовую мессу». В том же романе Флорентино Ариса в годы своей юности откажется подняться в Анды.

— И в романе «Сто лет...» он тоже плохо вспоминает о Сипакире.

— Скорбное и мрачное поселение людей, за тысячу километров от моря, куда Аурелиано Второй отправится искать Фернанду дель Карпио.

Тут к ним подошел продавец, и Мерседес купила дорогое платье.

В Национальный университет, основанный в 1867 году в Боготе, Габриель Гарсия Маркес был зачислен 25 февраля 1947 года11 на факультет права как подававший надежды юрист. Однако скоро стало ясно, что поэта Гарсия Маркеса юриспруденция абсолютно не интересовала: на лекциях он вместо кодексов и учебников по вопросам права запоем читал стихи разных поэтов. Читал Габо стихи и студентам во время перемен на университетском дворе, где росли раскидистые сосны и стройные эвкалипты. По воскресеньям, когда шел дождь, а в этом городе всегда шел дождь, его любимым занятием, как он впоследствии признавался друзьям и критикам, было с девяти утра и до тех пор, пока не зажигались фонари, ездить в теплом трамвае, за пять сентаво, от кольца до кольца и читать стихи поэтов всех стран мира. В будние дни, по вечерам, он покидал свою сырую комнату в бедном пансионе и проводил время в кафе, барах и кабачках центральной, 7-й карреры12, а затем, накачавшись рома, отправлялся в бордель, где иной раз и ночевал.

Единственной радостью для двадцатилетнего Габо было общение с признанными поэтами столицы, такими как Хорхе Саломея, Рафаэль Майа, Леон де Грейф, и с несравненными Хорхе Рохасом и Эдуардо Каррансой. Они тоже были завсегдатаями кафе «Рейн», «Аутоматико», «Колумбия», «Астурия», «Мельница» и «Черная кошка», расположенных на 7-й каррере между площадью Боливара и 24-й улицей, где по вечерам велись бесконечные разговоры о литературе и политике, о писателях и журналистах, обо всем, что появлялось на страницах журналов и газет.

Часто его сопровождали друзья и однокурсники, земляки Хосе Паленсия и Хентиле Чименто, будущий Сантьяго Нассар из «Истории одной смерти, о которой знали заранее», Плинио Апулейо Мендоса, Луис Вильяр Борда, Гонсало Мальярино и Камило Торрес, в будущем священник, принимавший участие в партизанских действиях, сторонник революционной борьбы с буржуазией, и молодые поэты Даниэль Аранго и Андрес Ольгин.

В августе в модном кафе «Астуриас» Хорхе Саломея, пожалуй самый авторитетный покровитель молодых литераторов Боготы того времени, говорил с Габо о «неповторимом писателе» Франце Кафке, и Габо тут же поинтересовался в пансионе у своего земляка, сына богатых родителей, занимавшего лучшую комнату, нет ли у него какой-нибудь книги Кафки. Хорхе Альваро Эспиноса дал Габо почитать рассказ «Превращение». Это было первое произведение Франца Кафки, которое он прочитал, и, пожалуй, именно Кафка, подобно скульптору, окончательно вылепил представление Габриеля Гарсия Маркеса о том, каким должен быть писатель.

Вот как описывает это Плинио Апулейо Мендоса: «Сегодня он вспоминает, как пришел в свою комнату в бедном пансионе, с книгой, которую ему дал один сокурсник. Габриель сбросил пиджак и ботинки, лег на кровать, открыл книгу и прочел: "Проснувшись однажды утром после тревожного сна, Грегориу Самса обнаружил, что он лежит в своей постели и что он превратился в чудовищное насекомое". Габриель закрыл книгу и ощутил дрожь. "Карахо, — подумал он, — значит, подобное может случиться". На следующий день он написал свой первый рассказ. И забросил учебу».

И не только учебу. Габо отошел от поэзии, вспомнив совет Кальдерона, своего лицейского учителя литературы, и сменил сборники стихов на книги Кафки, Флобера, Бальзака, Золя, Стендаля, Достоевского, Толстого, Гоголя, Диккенса, Гонгоры, Кеведо, Кальдерона, Лопе де Веги, Софокла, Сократа, Геродота, после которых пришла очередь Джойса, Вирджинии Вулф, Фолкнера и Хемингуэя. И это несмотря на то, что Луис Вильяр и Камило Торрес, его друзья, издававшие по вторникам «Университетскую жизнь», приложение к столичной газете «Расон», как раз в это время, 1 и 22 июля 1947 года, напечатали две удачные поэмы Габо «Небесная география» и «Поэма внутри улитки».

Дассо Сальдивар пишет со слов Гарсия Маркеса: «Тогда я подумал: значит, такое в литературе возможно, а раз меня это так привлекает, я тоже буду так делать. Я-то полагал, что в литературе подобное не дозволено. Получается, что до того момента у меня было искаженное представление о литературе, я привык считать, что она совсем другая. Я сказал себе: если можно выпустить джинна из бутылки, как в сказке из "Тысячи и одной ночи", и можно делать то, что делает Кафка, значит, существует иной путь создания литературы» (28, 180).

Именно в ту ночь, как считает биограф Сальдивар, и определилась судьба литератора Габриеля Гарсия Маркеса. Он понял, что станет писателем, и понял, как именно он будет писать.

За полгода до этого, еще в городе Сукре, в доме аптекаря и врача-гомеопата состоялся такой разговор.

— Послушайся моего совета, Габриель. Лучшее, что ты можешь придумать, — это стать священником. — Отец старался говорить как можно убедительнее. — Они живут лучше всех. Стать фармацевтом и взять дело в свои руки ты не хочешь. Иди в священники.

— Габриель, неужели ты не видишь, что Габо совершенно для этого не годится! Живешь, будто не на земле. Больше половины преподавателей лицея в Сипакире — коммунисты, — высказала свое мнение мать Габриеля-младшего. — Ты готов помочь ему деньгами, так пусть идет в университет. Ему надо продолжать учиться!

— Согласен! Для меня было бы самым большим счастьем дать тебе высшее образование, сын мой. Я его получить не мог.

— Я знаю, что Габо не хочет быть врачом, — сказала мать.

— А что же он хочет?

— Если говорить об университете в Боготе, то я буду поступать на факультет права. Стану юристом, — заявил Габо.

— Учти! Будешь плохо учиться, наш сосед ни за что не отдаст за тебя свою дочь Мерседес. Я знаю, она тебе нравится.

На следующий день после того, как он прочел «Превращение», Габриель Гарсия Маркес, которому следовало отправиться на лекции в университет, сел писать свой первый рассказ «иного пути». Он работал над ним, по утверждению сверстников, как «седовласый академик»: по два-три раза переписывал каждое предложение, по пять раз менял слова в поисках подходящего варианта. Как раз в это время Габо прочел в колонке «Город и мир», которую вел известный журналист и писатель Эдуардо Саломея Бордо в столичной газете «Эспектадор», ответ читателю. Некий читатель обвинял Эдуардо Саломею в том, что в литературном приложении к той же газете, редактором которого тоже был Эдуардо Саломея, печатаются рассказы лишь известных писателей и нет новых имен. В своем ответе редактор заверял, что готов печатать молодых, однако они не присылают своих сочинений.

Это подхлестнуло Габо, работавшего над рассказом уже двенадцать дней, и он в последние выходные дни августа дописал рассказ и в понедельник отправил его в газету.

Каково же было изумление будущего писателя, когда в субботу, 13 сентября, он случайно увидел, как один из посетителей кафе «Аутоматико» читает его рассказ «La tercera resignación» («Третье смирение»), Габо бросился к газетному киоску, но тут будущий лауреат Нобелевской премии обнаружил, что у него в кармане нет пяти сентаво, чтобы купить газету. Выручили однокурсники. В тот день в пансионе кафкианский рассказ Габо прочли все его товарищи.

Через полтора месяца, 25 октября, та же газета «Эспектадор» опубликовала второй рассказ Гарсия Маркеса «Eva está dentro de su gato» («Ева внутри своей кошки»), и тут же появилась первая критическая статья. Автором ее был Эдуардо Саломея Бордо, который объявил о рождении в Колумбии нового большого писателя.

Меж тем студент первого курса Гарсия Маркес уже почти не посещал занятий в университете, на экзаменах был рассеян и первый курс окончил посредственно и с двумя «хвостами» — по статистике и демографии.

Дома, в Сукре, чтобы предупредить неприятное объяснение, Габо, едва успев поздороваться, тут же стал говорить отцу:

— Один очень хороший человек, крупный писатель и поэт Эдуардо Саламея Борда...

— По прозвищу Улисс, — перебил отец. — Все его знают. Он издает прекрасное литературное приложение «Конец недели» лучшей газеты Колумбии «Эспектадор».

— Ну, отец, лучшая газета — «Тьемпо», но это для богатых, туда не сунешься. Так вот, Эдуардо Саламея напечатал в своей газете мой рассказ «Третье смирение». И не потому, что я его друг. Саламея говорил, в Колумбии нет хороших писателей, тут пустыня, одни поэты.

— А тебя он считает писателем? — Отец усмехнулся.

— Да, как и учитель лицея Хулио Кальдерон. Саламея говорит, что я подаю надежды. Не веришь, тогда послушай. — Габо извлек из кармана брюк потрепанный экземпляр газеты «Эспектадор» от 28 октября 1947 года и стал читать: — «Читатели "Конца недели", литературного приложения к этой газете, отметили появление нового оригинального дарования, с ярко выраженной индивидуальностью. Были опубликованы два рассказа за подписью Гарсия Маркеса, о котором я никогда прежде не слышал. Теперь от коллег по редакции я узнал, что автор рассказа "Ева внутри своей кошки" — двадцатилетний студент первого курса факультета права, который еще не достиг совершеннолетия. Меня немало удивила эта новость, поскольку сочинения Гарсия Маркеса ошеломляют неожиданной для его возраста зрелостью. Он пишет в новой манере, которую порождает малоизвестная область подсознания, впрочем, это закономерно. Человеческое воображение безгранично. Однако не каждому двадцатилетнему юноше, который совершает первые шаги в литературе, под силу такая естественность.

В лице Габриеля Гарсия Маркеса рождается новый писатель, и писатель значительный. Вместе с тем, не сомневаясь в его таланте, неординарности, в его желании упорно работать, я отказываюсь думать, — не умаляя никоим образом личных достоинств Гарсия Маркеса, — что среди колумбийской молодежи это единственный и исключительный случай». — Габо перевел дыхание и вытер со лба пот.

— Я давно знаю, что Эдуардо Саламея умеет красиво писать, — заявил отец.

Габо пропустил обидное замечание мимо ушей — он был слишком взволнован.

— У меня голова закружилась, отец, и не потому, что меня похвалили. Я почувствовал ответственность, которая вдруг обрушилась на мои плечи. Я не знал, что мне делать, как мне быть, чтобы не подвести Эдуардо Саламею. А теперь я хочу сказать тебе, что я должен и буду писать всю свою жизнь. И хорошо писать, отец!

— Но ты не сможешь на это прожить! Подумай, писатели и поэты не могут литературным трудом зарабатывать на жизнь. Стань адвокатом, черт возьми, открой контору и тогда забавляй себя и Эдуардо Саламею. — Габриель Элихио Гарсия Мартинес был убежден в своей правоте.

Однако Луиса Сантьяга передернула плечами и решительно заявила:

— Нет, мой сын должен писать! Тем более, у тебя это хорошо получается и ничем другим ты заниматься все равно не хочешь. Я же вижу!

Сын с благодарностью посмотрел на мать.

— А я буду зарабатывать литературой, отец! Клянусь, карахо, даю тебе слово! У тебя будет обеспеченная старость!

На втором курсе, за время каникул, Габо отпустил длинные волосы и густые усы, однако ко вкусам «качакос», особенно в одежде, привыкнуть не мог. Стоило ему появиться на улице, в кафе, в университете, в нем безошибочно угадывался провинциал, житель побережья. Одевался он «а-ля кубана»: носил пестрые рубашки, яркие свитера, цветастые галстуки и кричащих тонов носки. Все, кто знал Гарсия Маркеса в ту пору, вспоминают его как худощавого парня с бледным лицом, который очень много курил, был не слишком веселого нрава, но с реакцией бейсболиста и танцора румбы. Многие, однако, считали его ни на что не годным, не понимая, что он жил среди чуждых ему по духу людей, что изучал профессию, которая не была его призванием, и что он страдал от одиночества. И еще одно. Писатель говорил об этом в интервью Герману Кастро Гайседо: «Если я хотел пойти в кино, то не мог, потому что мне всегда не хватало пяти сентаво. Билет стоил тридцать пять сентаво, а у меня было тридцать. Если хотел посмотреть бой быков, а это стоило одно песо двадцать сентаво, у меня было лишь песо и пятнадцать сентаво. И так постоянно».

Между тем 17 января 1948 года газета «Эспектадор» опубликовала третий рассказ Гарсия Маркеса «Тубаль-Каин выковывает звезду», в котором, так же как и в первых двух, присутствовала тема смерти. Дассо Сальдивар считает: «За четыре месяца он опубликовал три совершенно необычных в контексте колумбийской прозы рассказа и уже рассматривался критиками как восходящая звезда отечественной литературы» (28, 185).

Это так, однако, каким бы «блистательным выдумщиком», в стиле Шехерезады, Кафки или бабушки Транкилины, ни был Гарсия Маркес, он не мог предвидеть поворотов истории. 9 апреля 1948 года случилось событие, которое совершенно изменило судьбу будущего писателя.

В Боготе был убит Хорхе Эльесер Гайтан, лидер либеральной партии, наиболее вероятный кандидат на пост будущего президента, за которого был готов голосовать простой народ Колумбии. Убийство вызвало волну негодования. Повсюду громили богатые дома и магазины, а их владельцев расстреливали тут же на улице.

Вот как о тех событиях вспоминает сам Гарсия Маркес: «Я был в пансионе и собирался обедать, когда мне сообщили, что убили Гайтана. Я поспешил к месту преступления, но Гайтана уже увезли на такси в больницу. Я пошел обратно в пансион и по дороге видел, как толпы людей разносили магазины и поджигали соседние дома. Я присоединился к манифестантам. Что за день! В тот вечер я по-настоящему понял, в какой стране живу. Я много думал о своей жизни и пришел к убеждению, что мои рассказы чрезвычайно далеки от действительности.

Я возвратился в Барранкилью, на Карибское побережье, где прошла моя юность и где была иная моя жизнь, которую я знал и о которой хотел писать. Я решил оставить университет и начать работать в газете. В домашних библиотеках моих друзей из Барранкильи было много книг современных авторов, усердным чтением которых я и занялся. Я читал и писал, и в этом была вся моя жизнь».

Дойдя до улицы Флориан (сейчас 8-я каррера), Габриель увидел, что горит его пансион. Сердце у него сжалось, в висках застучало, он бросился бежать. Увидев, что пылают только верхние этажи, Габриель бросился к входной двери и тут почувствовал, как кто-то схватил его за руки и за плечи. Друзья оттащили Габо подальше от огня, а когда отпустили его, он раскричался:

— Коньо! Сукины дети! Там мои рукописи! Они сгорят!

— Напишешь новые, а если сам сгоришь, идиот, их не будет никогда! — пытался увещевать Габо Хорхе Альваро Эспиноса, в будущем ведущий экономист страны, который и познакомил Габо с «Превращением» Ф. Кафки.

Хентиле Чименто, один из лучших друзей Габо, положил руки ему на плечи:

— Габито, это революция! Карахо, что они сделали с Гайтаном! Столько убитых...

— Но там мои вещи, книги и последние деньги! Коньо, как ты этого не понимаешь? Мои рукописи... — Из глаз Габриеля брызнули слезы.

— Не печалься, мы тебе поможем. — К нему подошли его брат Луис Энрике, который месяц назад поступил в Национальный университет, и верный друг Хосе Паленсия, с которыми Габриель делил комнату в пансионе.

Через два дня, в понедельник, 12 апреля, стало известно, что Национальный университет закрыт и занят солдатами, и Габриель Гарсия Маркес с братом Луисом Энрике решили лететь домой в Барранкилью, чтобы продолжить учебу в тамошнем университете. Габриель к тому же решил попытаться найти там работу журналиста.

Немного денег прислал ему отец, и помогли друзья. Габриель Гарсия Маркес купил билет на самолет до Барранкильи и вместе с Хосе Паленсия надолго распрощался с Боготой и навсегда — со своей юностью. Это было 20 апреля 1948 года.

Примечания

1. Священник (исп.).

2. Запись сделана 27 июля 1930 года в церковной книге прихода Сан-Хосе (Аракатака) № 12, лист 126, пометка 324. Писатель не мог родиться в 1928 году, поскольку в книге того же прихода № 11, лист 96, пометка 192, 8 сентября 1928 года зафиксировано рождение его младшего брата Луиса Энрике.

3. Удачливый сыщик, герой одного из американских комиксов 1930-х годов.

4. Тихая, спокойная, безмятежная.

5. Дед писателя повредил ногу в результате падения с лестницы.

6. Вождь либералов, начавших войну в 1899 году против консервативного правительства Колумбии.

7. Глупец, недотепа (исп.).

8. Диплом зарегистрирован на с. 345 книги № 18 Министерства образования Колумбии.

9. Критик ошибается. Поездка начинавшего писателя с матерью в Аракатаку состоялась в начале марта 1952 года, когда Габриелю было 25 лет.

10. Valencia Guillermo (1873—1943) — наиболее яркий представитель поэтов-«парнасцев» Колумбии, чьим девизом было: «Пожертвовать всем миром, но стих отшлифовать».

11. Учебный год в Колумбии длится с марта по декабрь с перерывом на летние каникулы.

12. В столице Колумбии улицы, идущие с севера на юг, называются каррерами, а с востока на запад — улицами.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Яндекс.Метрика Главная Обратная связь Книга гостей Ссылки

© 2017 Гарсиа Маркес.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.