Главная
Новости
Биография
Хронология жизни
Премии и награды
Личная жизнь и семья
Друзья
Произведения
Постановки
Интервью
Интересные факты
Цитаты
Фотографии
Фильмы и передачи
Публикации
Разное
Группа ВКонтакте
Магазин
Статьи
Гостевая

На правах рекламы:

• Оборудование для производства из китая на cn-redbridge.ru.

«Ты, наверное, друг кого-нибудь из моих детей»

Пальмилья — деревушка с четырьмя сотнями жителей — совершенно не изменилась со времен моего детства. Мой дед со стороны отца (палестинец, рожденный в Бейт-Сахуре) и дед по материнской линии (грек Кристос Кукумидес) прибыли сюда в числе первых представителей иммигрантской волны, селившихся с начала века в окрестностях железнодорожной станции. Пальмилья тогда была конечной на ветке, которая теперь соединяет Сантьяго с побережьем. Поскольку там делали пересадку пассажиры, следующие к морю, с грузами, которые везли либо туда, либо оттуда, у станции развернулась оживленная торговля, способствовавшая быстрому обогащению местных. Позже, когда ветку продлили к побережью, здесь осталась обязательная остановка для заправки паровозов водой, которая часто из положенных десяти минут разрасталась на целый день, а за окном дома моей бабки Матильды гудели прибывающие поезда. И все это время деревня оставалась прежней — длинная улица с разбросанными вдоль нее домами и дорога, где дома стояли еще реже.

Чуть пониже прячется деревушка под названием Ла-Калера, знаменитая тем, что каждая семья делает отменное вино, которое дает пробовать всем проезжим, собирая отзывы, какое лучше. Со временем Ла-Калера превратилась в настоящий рай для пьяниц со всей страны.

Матильда привезла в Пальмилью первые иллюстрированные журналы, к которым всегда питала неуемную страсть, и отдавала свой палисадник под цирковые представления, балаган и кукольные спектакли.

Там же крутили и немногочисленные попадавшие в это захолустье фильмы; там в пять лет я увидел свое первое кино, сидя на коленях у бабушки, и именно тогда столкнулся с будущей своей профессией. Смотрели мы «Женевьеву Брабантскую», показавшуюся мне тогда очень страшным фильмом, и лишь много лет спустя я начал понимать, как скакали кони и откуда появлялись их огромные морды на простыне, растянутой между двух деревьев.

Дом, куда ночью прибыли мы с Рикардо, принадлежал изначально моему греческому деду, а теперь там жила моя мать, Кристина Кукумидес. Там же вырос и я. Построенный в 1900 году, он до сих пор хранит черты традиционного чилийского жилища: длинные коридоры, темные переходы, лабиринт комнат, огромная кухня, а чуть поодаль — сарай и пастбище. Тот край деревни, где он стоит, называется Лос-Наранхос («апельсины»), и там действительно стоит вечный запах горьких апельсинов среди буйных зарослей бугенвиллеи и других ярких цветов.

Переполненный эмоциями от того, что очутился в родных местах, я выскочил из машины, не дожидаясь полного торможения. Прошагав по пустым коридорам, я пробрался через темный внутренний дворик, но навстречу мне никто не выходил, кроме дурашливого пса, который принялся путаться под ногами. Я последовал дальше, не видя никаких следов человеческого присутствия. На каждом шагу перед глазами вставал какой-нибудь кадр из прошлого или доносился забытый запах. Наконец длинный коридор привел меня в гостиную, освещенную единственной тусклой лампочкой, и я увидел свою мать.

Мне открылась необычная картина. Просторная гостиная, с высокими потолками и гладкими стенами, а из всей мебели только кресло, в котором спиной к двери сидела мать, рядом печурка, и такое же кресло, в котором сидел мамин брат, мой дядя Пабло. В полной тишине, сосредоточенно, словно в телевизор, они оба смотрели в одну и ту же точку на белой стене. Я подошел к ним, уже не стараясь ступать потише, и, видя, что они даже не шелохнутся, сказал:

— А здороваться здесь, я гляжу, не принято?

Мама поднялась.

— Ты, наверное, друг кого-нибудь из детей. Дай я тебя обниму.

Дядя Пабло, с которым мы не виделись все двенадцать лет, что меня не было в Чили, даже головы не повернул. С мамой мы встречались в сентябре прошлого года в Мадриде, однако теперь она обнимала меня как постороннего. Поэтому я взял ее за плечи и слегка встряхнул, выводя из ступора.

— Кристина, ты присмотрись. Это же я.

Она пригляделась — и все равно не узнала.

— Нет, я тебя не помню.

— Да как же не помнишь? — корчась от смеха, спросил я. — Я твой сын, Мигель.

Она посмотрела на меня еще раз и побелела как простыня.

— Сейчас в обморок упаду.

Пришлось подхватить ее, чтобы она не потеряла сознание. Дядя Пабло тоже разволновался:

— Вот уж кого точно не ожидал увидеть! Теперь хоть ложись и помирай спокойно.

Я кинулся обнимать его. Седой, закутавшийся в старый плед, он был похож на птицу, хотя на самом деле у нас с ним разница в возрасте всего пять лет. Один раз он женился, потом развелся и с тех пор жил в мамином доме. Он всегда был одиноким и уже в детстве казался маленьким старичком.

— Ну уж нет, дядя, — ответил я. — Сейчас-то зачем умирать? Лучше сходи в погреб и принеси вина, отметим возвращение.

И тут мама уже не впервые поразила меня своим сверхъестественным чутьем.

— Я как раз сделала мастул.

Я не поверил, пока собственными глазами не увидел на кухне готовое блюдо. Еще бы. Мастул в греческих семьях готовят только по большим праздникам, потому что кушанье очень трудоемкое. В основе тушеная баранина с нутом и крупой, похожей на арабский кускус. В том году мать впервые приготовила его без всякого повода, просто по наитию.

Рикардо поужинал с нами и отправился спать, чтобы мы могли посидеть в тесном семейном кругу. Дядя тоже ушел немного погодя, а мы с мамой проговорили до рассвета. Мы с ней всегда легко и много беседовали по душам, тем более разница в возрасте у нас невелика. Она вышла замуж за отца в шестнадцать, а годом позже родился я, поэтому я прекрасно помню, какой она была в двадцать — очень красивой и нежной, и играла со мной не как с ребенком, а как со своей тряпичной куклой.

Она светилась от счастья, что я приехал, но мой костюм ее несколько обескуражил — прежний облик грузчика ей нравился больше.

— Ты на священника похож, — сказала она.

Я не стал раскрывать ни причин своего перевоплощения, ни цели приезда в Чили, поэтому мама считала, что я тут на законных основаниях. О своем путешествии я упоминал вскользь, в том числе чтобы не волновать ее, но прежде всего чтобы не скомпрометировать.

Перед самым рассветом она взяла меня за руку и повела куда-то через двор, освещая себе путь свечой, как в романах Диккенса. Меня ждал самый большой сюрприз за все путешествие. В глубине двора оказался мой кабинет, в точности каким я оставил его в нашей квартире в Сантьяго, уезжая из страны. Со всей обстановкой.

После того как нашу квартиру окончательно разгромили и мы с Эли и детьми вынуждены были перебраться в Мексику, мама наняла знакомого архитектора, и тот, разобрав кабинет по доскам, воссоздал его в нашем фамильном доме в Пальмилье. Он выглядел так, словно я и не уезжал никуда. На привычном месте в привычном беспорядке лежали мои бумаги — ранние театральные работы, черновики сценариев, наброски раскадровки. Тот же воздух, те же запахи — я будто вернулся в тот день и час, когда последний раз стоял в этом кабинете. И тут меня ошеломила горькая мысль: я не знаю, зачем мама воссоздала кабинет — чтобы я чувствовал себя как дома, если вернусь, или чтобы он напоминал обо мне, если я умру в изгнании…

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Яндекс.Метрика Главная Обратная связь Книга гостей Ссылки

© 2017 Гарсиа Маркес.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.